Ушедшая старина - Юлия Ник

слава Сварогу, уже свой стыд оставил, нет никакой докуки…Лежишь спокойно гол и наг. Хотя … ещё не вовсе. Ну, попробуй.

И Клён, приободренный, что успешен, легко по бёдрам стал рукой порхать. И тише стал дышать. Она ж дышала бурно, и не хотела уходить от схваток страсти. И эта молчаливость Клёна, дрожание его рук и чернота зрачков, её рвала на части.

– Что ж ты лежишь, страдая и томясь? – заговорил вдруг в ухе нежный голос. – Дай знать ему, что хочешь, не стыдясь. Чтоб без сомненья жест он понял твой. И через малое мгновенье уйдешь ты в наслажденье с головой.

Чуть веки вожделенно опустив, она руками груди сжала. Ему что ж делать оставалось? Только ответить на призыв! Грудь стала так упруга, что он с трудом сосок держал…

К нему она прижалась так, что Клён едва не задохнулся. Спас шелест ветерка, он вовремя вернулся: «Ты отвлеки её пока от этого лобзанья, хотя оно обоим вам приятно. Скользни рукой меж ног её, легко, но неотвратно. Не смей уже ту руку вынимать. Чуть ей раздвинь колени и гладить продолжай. Её же попроси: «Меня погладь ты тоже. И посмотри, как я богат».

И в ухе у неё залепетало: «Присядь, Малаша, пора и увидать его – твоей вселенной бога твоего».

Она присела в изумленье, ещё колени разведя, и обо всём забыв, Не понимая, что и как тут гладить. Копьё смотрело на неё!

– Клён, развернись ты поперёк, – зашелся в ухе ветерок, – Так развернись и сядь, чтобы цветок меж её ног и ты увидеть смог.

– Сейчас, Малашенька , я лягу половчей, к тебе поближе. И ноги ты согни, чтоб до меня легко ты дотянулась. Иль хочешь, сяду я, – чтоб вовсе ты не гнулась?

– Пожалуй, лучше сядь меня напротив. А я сначала лучше погляжу. Я никогда такого не видала. Что же тут ласкать? Всё так огромно и ужасно волосато!!

– То, что огромно, как ты говоришь, то –это счастье. А волосато там не всё. Везде меж ног ты разве волосата? – подсказывал ей в ухе голосок. – Ты попроси его, чтоб он тебе помог. Научит пусть, как поласкать его. Одна сейчас не сможешь ничего.

–Ты ж видишь, – растерялась девочка твоя, сейчас не испугай, всё делай осторожно. – зашелестело в ухе молодого мужа. – Ты помоги ей отодвинуть плоть, увидеть тело нежное твоё. Да не спеши… у-у, ё-моё…пострел!

– Ну ладно, старикан, сам бы попробовал, а я бы посмотрел… Дай руку мне, Малашенька, вот так, всё трогать можно. Сейчас он …твердый и большой.

– Что есть – то есть! – Малаша присмирела. – А мог бы быть он не такой?

– Он моему не подчиняется приказу…

– Какой же он большой! Я так его боюсь, не видела такого я ни разу. И бабы, как назло, между собой шептались, что, «если что», – я кровью изольюсь.

– Не бойся, мудро нас природа сотворила, и от всего плохого оградила. Смотри, любимая: легко твоя рука с моею вниз скользит. Нежно и ласково там всё, чего же ты боишься?

Ей в ухо голос зашептал: «Нагнись и поцелуй, почувствуй аромат мужской любимой плоти». – нагнувшись низко, касаясь грудью ног, она его слегка губами сжала. И аромат ей голову вскружил. И страстно, полным ртом она его поцеловала, Всю мягкость и пластичность ощутив. А голову подняв, с его глазами встретясь, открыла рот навстречу поцелую. А нежная её рука, зажатая в его ладони, ещё водила там то вверх, то вниз …

– Стоп, стоп! – зашелестело дуновенье ветра Клёну. – Её оставить можешь ты ни с чем, ведь он уже не закрывается… совсем. Почуял? Куда летишь?!

И в ухо зазвенел ей голосок: «Оставь его покуда, и ляг на спину около него. Позволь теперь ему тебя ласкать, иначе не получишь ничего». – она легла на спину перед ним, чуть ноги пораскинув. Его рука там чутко сторожила, ещё немного их раздвинув.

Зашелестело снова у него: «Колени нежно разведи руками так далеко, как только сможешь. И властно их прижми, рукой, ногой. Пусть так лежат. Ей очень нежно грудь ласкай губами. – минуты наслажденья шли неторопливо, пока опять пупыха в ухе не просипела чуть ворчливо: «Ну, хватит увлекаться, ближе к делу. Пора собраться. Ты на секунду оторвись, и белый плат, что сзади на полу, ты под неё просунь горячими руками. Вот так. Он будет пропуском твоим на пир. Ты языком своим, священно влажным, раздвинь её пылающее лоно. Но только очень нежно. Очень нежно. Как говорил уже тебе – оно слегка солоно. Все лепестки цветка любви твоей, разгладь, свою с её сливая влагой. И там вначале самом, сверху устья, нежнейшим языком нащупай твёрдый бугорок. Помнишь? То самое зерно пшеницы или чечевицы, как давечь я сказал. Почувствуй, как её дрогну’ло тело, прижатое твоей десницей, когда ты бугорок ласкал. Тотчас оставь цветок, пусть он пылает.

Оставь пшеничное зерно. Оно, запомни, мальчик, всё воспламеняет в любви телесной в женщине. И огниво, и трут костра любви оно. И если пользоваться им умело, страстно, нежно, – любить друг друга будете всегда. Когда она устанет даже. Это неизбежно. И эта страстная любовь двух тел и отдых даст вам, даст вам наслажденье.

Всё даст тебе любовь, что б ты ни захотел. Ты тот костёр любви святой сложить учись. И языком, рукой, губами, про ноги не забудь, – идёт всё в дело. Но только ты не торопись… – минуты снова шли в томительных лобзаньях, казалось, больше им не надо ничего…

Но жрец толкнул свою подругу: «Полночь уж. Уснула что ль? Пора. Сюда пришли мы для чего?»

И нежный голосок пропел Малаше в ухо: «Ты обними младого мужа своего, пусть вы сольётесь в поцелуе». – и голос тот воспринимая, как шепот ветра, Малаша вся прижалась к мужу. Клён дернулся, схватил её в объятья, зажегся… И губы их слились.

– Дождись, животик ей целуя, когда она сама тебя к себе потянет. Поддайся. Ляг на неё. Вот так. – согласно голос прошипел. – Твой член меж вашими ногами будет где-то. Но знаешь ты, а значит, знает он, где бугорок с зерном. Пусть член в него воткнется, раздвинув там под волосками створки. Лежи, целуя губы ей. Твой член при этом будет содрогаться, то он пойдёт чуть-чуть вперёд, то вниз, назад куда-то будет устремляться. Куда и как не зная притуляться. Пускай его…

Целуй ещё за ухом, шею, грудь,… всё снова повтори… про локти и подмышки не забудь…И вдруг почувствуешь, под силой