Стажер - Лазарь Викторович Карелин

все дело. Он был просто близким Саше человеком, просто близким, родным его, любил его. Вот эта вот родственность их и правила сейчас разговором, им самим распоряжалась, его голосом, движениями. О, это на житейской сцене лицедейство! Все мы актеры, если разобраться. Умело, нет ли, а актерствуем. Иной раз и не сознавая, что актерствуем. Нам кажется, что воспитываем, нам кажется, что убеждаем, кажется, что мы искренни. А мы — лицедействуем, выверяя голос, движения, отмеряя гнев или радость, свою, доморощенную верша драматургию. Но, правда, когда настоящее владеет нами чувство, тогда не до театра, тогда даже малое притворство претит нам, тогда мы искренни и не правим собой.

Александр Александрович сейчас правил собой, он актерствовал, он кротость свою и святой свой гнев отмерял, как на сцене, он был холоден, хоть и встревожен. Впрочем, встревожен не бог весть как, бунт племянника был совсем крошечный, да уж и выдохся, обмяк, как воздушный шарик, пропускавший воздух. Еще несколько слов, впрочем, можно было добавить, чтобы дожать этот шарик.

Вдруг сникнув, погрустнев, Александр Александрович заговорил совсем тихо:

— Ладно, я споткнулся, — ты дойдешь. О том мечтаю… — И он обнял Сашу, сжал его плечи, искренне обрадовавшись силе, упругости этих плеч. — А здоров! Потянешь! — Вот это были искренние слова. — Что, какой-нибудь хам обидел? — Это тоже были искренние слова, племянника своего он в обиду давать не собирался.

Саша молча кивнул. В дядиных крепких руках, в родственных этих руках, отлегло от сердца. Надежный был человек его дядя, толковый, понимающий, что к чему.

— Меня бы не обидел, — сказал Александр Александрович, заглядывая парню в глаза, по-родственному опять, не притворствуя. — Кстати, и этому надо учиться… Чтобы не обижали…

— Как? — спросил Саша. — Не всякого швырнешь. Я бы рад.

— Как, как! На словах не расскажешь. — Александр Александрович развел руки, отпуская племянника, ибо разговор был окончен, этот крошечный бой на извечном домашнем театре сражений был окончен, и выигран он был, как и подобало, тем, кто был и старше и умнее. — Учись…

В комнату вошла мать. Она была в темном халате с застиранными рыжими пятнами. Эта одежда старила ее. В руках у Веры Васильевны был мокрый отпечаток большой фотографии — портрета.

— Вот все, что удалось выжать, — сказала она, на ладонях поднеся фотографию Александру Александровичу. — Саша, что-нибудь случилось?

Не из-за фотографии пришла она сюда, тревогой жили ее глаза, устремленные на сына, и глазам этим все сразу нужно было понять про только что прошумевший здесь разговор.

Но разговор прошумел и отшумел.

— Сойдет, — глянул на фотографию Александр Александрович. Его голос нес обычный заряд благодушия. — С паспорта переснимали. Ну, добавь чуть выдержки, и сойдет.

Но Веру Васильевну этот благодушный голос не успокоил.

— Саша, что-нибудь случилось? — снова тревожно, даже еще тревожнее спросила она. Глаза у нее казались утомленными и были они в обводе покрасневших век, как у человека, подолгу работающего при красном свете.

— Ничего, Верочка, ничего не случилось, — сказал Александр Александрович, добро коснувшись рукой ее плеча.

— Как же, а голоса ваши? Даже ты, Александр, вдруг в крик ударился. Редкость ведь.

— Да, кричать грех, — улыбчиво согласился Александр Александрович. — А в доме родном — дважды грех. Обошлось, Вера Васильевна. Сама знаешь, в нашей профессии притереться непросто.

— Притереться! — У Веры Васильевны даже плечи свело от этого слова. — Саша, ты ел что-нибудь? Пообедаешь с нами?

— Да что ты, мама! — Саша в ужасе, наигрывая, схватился за голову. — У меня еще три вызова! — Он сгреб с дивана свою амуницию и кинулся к двери, по-мальчишески вскидывая ноги. Отлегло! Просветлело!

Он и по коридору проскакал, как на лошадке-палочке в детстве. Все тут вновь было дружным-дружно — все сундуки, и корзины, и шкафы. Дом родной стал снова родным, забормотал, заскрипел по-родному, заботливо, напутственно.

— Старшина праведный! — поделился со всей родней в коридоре Саша. — Ведь мог наряд схлопотать! Ей-бо!

И улица встретила его мягким солнцем. А уж про «Жигуленыш» и говорить нечего. Как боевой конь, он весь напрягся, готовый к прыжку, и красные его бока пылали от молодой и жаркой силы.

— Вперед! — крикнул Саша, вскакивая в седло.

Вера Васильевна и Александр Александрович, стоя у окна, смотрели, как вспрыгнул в машину Саша, как рывком послал ее вперед.

— Будет толк, втянется, — сказал Александр Александрович, снова кладя свою крепкую руку Вере Васильевне на плечо. Потом рука его соскользнула к ее талии, потом соскользнула рука на ее бедро.

— Александр! — протестуя, молвила женщина, глазами прослеживая машину сына. Молвила, но не отстранилась. — Жаль, покладистый он, не в Андрея…

— А что Андрей, что Андрей?! — внезапно взорвался Александр Александрович.

Старый дом, старые вещи, старые тайны. С улицы домик как домик, ничего особенного. Да и всякий дом с улицы, если глянуть проходя, ничем особенным не может удивить. Ну, живут люди. За каждым окном — живут люди. Но если вглядеться… Да, за каждым окном, за каждой стеной живут люди. Вот отъехал на «Жигулях» от своего отчего дома Саша. А в окне, а за окном, за скуповатым этим избяным оконцем остались его мать и его дядя. Все просто, все ясно. Но если бы Саша оглянулся, если бы глаза имел такие же длиннофокусные, как самый сильный из его объективов, то приметил бы тогда, как вольно, обращается дядя с его матерью, приметил бы и поразился. И ничего бы не понял. И пожелал бы понять. И помертвел бы от тайны, тайны, ударившей по глазам. Тайны этого кургузого домика с трогательно избяными окнами.

Но Саша умчался в неведении. В счастливом неведении.

12

Как это происходит? Как случается это вот тайное в жизни семьи? Не гремят барабаны, не звенят трубы — тихо все происходит. В обыкновенности. Предательство пребывает в обыкновенности. Оно ведь крошечно, это предательство, как крошечен и сам мирок семьи. Ну что за диво? Да, жил Андрей Трофимов, геолог по образованию и по призванию. Жил, работал. Был, по сути, бродягой, бездомным человеком, ибо такую выбрал себе работенку. Но и домным, разумеется, человеком, ибо геологу-поисковику не заказано обзаводиться домом, женой, детьми. Был дом, была жена, был сын и была работа, как океан моряка, узывавшая вдаль. И была еще каждодневность, то бишь быт, житейская суета.

Эта каждодневность и испытывает нас на прочность. Не подвиги, нет, не столько подвиги, а вот именно каждодневность эта испытывает человека, добираясь до его души, до его сути, до всех самых крошечных узелков в нем, которые увязывались для крепления всего его такелажа. И иной из узелков, глядишь, разожмется, развяжется — ведь