Казачонок 1860. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей

— М-да… Аслан! Джигит ты славный. И вижу — Аленка на тебя заглядывается, — сказал он наконец. — Коли вы друг другу любы, то я супротив не пойду. Только все, по правде, надобно сделать. Вера у вас разная, а у мужа и жены так быть не должно. Жить-то с молодой женой где собираешься? В аул ее повезешь али в станице обосноваться хочешь?

Аслан перед дедовским взглядом не стушевался. Только плечами повел — будто примерял на себя эти слова.

— В аул не поеду, дед Игнат, — сказал он тихо, но твердо. — Хоть и прожил там всю жизнь… чужой я для них. Братья решили: проще меня извести. Здесь я впервые по-настоящему задышал. А там… — он махнул рукой, будто отгонял дурной запах. — Мать у меня русская была. До самой смерти на нее косились, хоть отец и любил. Потом на меня переключились. Если дозволите — останусь в станице.

Дед прищурился.

— Захотел и остался? — буркнул он. — Тут так не бывает. Тут по закону жить надобно. Не только по-нашему, казачьему, но и по государеву.

Я до поры молчал. Слушал — и деда, и Аслана. В этих хитросплетениях я разбирался очень условно: где казачий обычай, где закон империи — не всегда разберешь.

Дед еще раз смерил Аслана взглядом, будто что-то в уме взвешивал.

— Мать-то твоя по вере какая была? — спросил он наконец.

Аслан кивнул.

— Православная. До замужества. Ее в аул девкой увели… а там веру сменила — по-другому никак было. Да и отца любила. Другой жизни не знала.

Дед кивнул, тяжело.

— Послушай меня, сынок. Я со стариками поговорю. Дело это непростое, на раз-два не решается. Но думаю, надобно тебе в веру нашу перейти. Сам-то что скажешь?

— Коли потребно — перейду, дедушка, — ответил Аслан серьезно. Видно было: этот разговор он давно в голове прогнал.

— Ну и добре, — подвел дед. — Тогда не спешим. Погуторю — сразу обскажу как есть.

Я поднял глаза на Аслана.

— Аслан… ты ведь мстить братьям собирался. И было за что.

Он медленно выдохнул.

— Думал, Гриша. Долго думал. И понял: от мести той проку не будет. Если они больше ко мне не полезут — пусть живут, как знают. А я… свою новую жизнь строить стану.

— Правильно, — кивнул я. — Полностью поддерживаю.

Дед махнул рукой, будто отрезал.

— Обсудили. Спать пора.

На рассвете я уже был на ногах. После вчерашней парилки тело пело — будто заново собрали. Пронька тоже объявился рано: как и договаривались, примчался довольный, в предвкушении.

— Ну что, Гриша, побегаем? — спросил он, хотя и так ясно.

Мы дали круг вокруг станицы — версты на четыре. Сначала трусцой, потом прибавили темп. С утра было прохладно, от дыхания пар валил. Ноябрь уже подбирался — особенно с утра свежо. Но нам не до холода: кровь кипела.

Потом поборолись на вытоптанной полосе за амбаром. Пронька лез в захваты охотно, пару раз даже уронил меня — сам удивился. Габаритами этот боров меня обгонял, а вот техникой пока недотягивал. Впрочем, учился быстро.

Закончили метанием ножей. Я за последнее время втянулся по-настоящему: ножи, что наш кузнец по моим чертежам делал, ложились в ладонь как родные. На тренировке попадания шли один за одним. Промахи, конечно, случались, но уже не так часто, как раньше. Прогресс был очевиден. Я уже усложнял: дальше шаг, меньше цель, другой угол, другое положение.

— Лихо у тебя выходит! — почесал затылок Пронька, когда подряд три ножа вошли в пятно размером с ладонь.

— Тренируйся каждый день — и у тебя так будет, — подбодрил я.

Пронька только вздохнул. Он и так все свободное от хозяйства время тратил на тренировки. Даже Трофим деду жаловался недавно: мол, парня от дел оторвали своими побегушками.

К девяти утра я уже оседлал Звездочку, проверил подпругу, потрепал кобылу по шее. Сегодня в планах было разобраться с камнем — тем самым песчаником из балки, что я в недавно нарезал под ледник. Октябрь на исходе, тянуть нельзя.

— Ну, родная, — сказал я Звездочке. — Прокатимся.

Кобыла мотнула головой, будто согласилась.

Из станицы вышли знакомой дорогой: мимо огородов, вдоль выгона, дальше — к холмам. Колея за лето наезжена, местами сухо, местами уже раскисло, но Звездочка шла уверенно.

Верст через десять холмы разошлись, и впереди показалась балка — кустарник, серые пятна камня на склонах. Я сбросил ход, перевел кобылу на шаг и спустился зигзагом вниз. Земля тут сыровата — скользко.

Привязал Звездочку к кусту, надел торбу с овсом.

— Жуй, работница.

До тайника дошел быстро. Все, как оставлял. Никого. Ни следа. Камень лежал ровной кучей в укрытии, как будто его и не трогали.

— Ну, тогда поехали…

Я положил ладонь на первый блок.

Один за другим камни уходили в мой сундук. Я только успевал считать и перехватывать руками, чтобы не сбиться с темпа.

На двадцать четвертом сундук привычно «уперся» — предел по объему. И это при том, что перед поездкой я почти все вещи вынес из сундука и сложил дома, в сарае.

— Как и в прошлый раз, — хмыкнул я.

Выпрямился, размял спину и оглядел остатки.

— Итак… — начал считать вслух. — Всего нужно примерно двести тридцать блоков. Уже нарезано сорок восемь. Попыхтеть еще придется. Но если делать по две-три ходки в день — за неделю управлюсь.

Оставался главный вопрос: как легализовать появление этого камня во дворе. Если такой объем вдруг «просто появился» — вопросов будет много. Да и форма у блоков правильная, заводская. В этом времени такой ровный камень еще пойди сыщи: тут целое производство надо объяснять.

С легализацией решил так: сделать ее хотя бы частично. Вопросы, конечно, будут — но кто у нас побежит с линейкой и счетами? В сундук у меня влезает двадцать четыре блока. Каждый — примерно по сорок кило. Значит, за раз я могу утащить почти тонну. А телега, которую хотел у Трофима одолжить, тянет около сорока пяти пудов — то есть килограммов семьсот с хвостиком.

Вот и выйдет просто: часть камня — на телегу, часть — в хранилище. Для вида сделаю несколько рейсов, чтобы никто не шептался: мол, «из воздуха появилось». А откуда песчаник взял — легенда готова. Наши и так знают, что я в балку ездил «разведывать». Скажу: наткнулся на пришлых умельцев, заказал им — они и напилили. Пусть проверяют, если охота.

Правда, провернуть все это надо быстро. А то найдутся ухари, которые тоже к тем несуществующим «умельцам» потянутся — и тогда вопросов станет больше.

Я еще подумал: может, зря переживаю…

Первый же рейс показал — не зря.

На выезде из балки дорога после дождей раскисла. Одно колесо жухнуло в яму почти по ступицу. Лошадь дернула, зафыркала, камень глухо грохнул, телега кренилась.

— Стой! — рявкнул я, сам едва не полетев в грязь.

Пришлось разгружать телегу полностью — иначе не выберешься. Грузчики мне не нужны: сундук выручал. Я вынес его на пожухлую траву, скинул туда все камни с телеги, а когда с горем пополам вытянул ее из ямы — вернул камень обратно на место. На вид — будто и не трогал ничего. А руки в глине по локоть.

У брода поджидала еще одна неприятность.

Навстречу вывалился Пахом. Из тех соседей, кто нос в чужое сует охотнее, чем в свое хозяйство.

— Это что ж ты, Григорий, за камни такие возишь? — прищурился он, глядя на аккуратные блоки. — Где добыл? Я таких и не видывал.

Пришлось включать легенду.

— Песчаник, дядька Пахом, — махнул я рукой. — В балке пришлые с дальних мест промышляют. Камень пилят, кому надо. Я их случайно заприметил — вот и договорился.

Пахом хмыкнул, бороду поскреб.

— А место-то покажешь? Может, и мне кой-чего понадобится…

— Покажу, — кивнул я, — только видишь: зима на носу. Дороги скоро совсем раскиснут. Вывезти ты все равно не успеешь. Лучше лета дождись. Да и работники те, думаю, на зиму уже уходят.

Пахом покрутил башкой, задумался, но спорить не стал. Отмахнулся: мол, добре.

А я себе галочку поставил: не один он такой. Весной про «умельцев» вспомнят многие. Значит, надо поспешать, камень вытащить весь и тему эту притушить.