Могила тамплиера - Андрей Воронин

– Вот это, – сказал он, – мне интересно, да?

Станислав Петрович, радуясь неожиданной удаче, приблизился к нему и тоже склонился над прилавком. Посетитель указывал на бронзовую поделку местного кустаря – одну из трех, что остались у Городецкого от первоначального количества в десять штук. Из этого следовало, что перед Станиславом Петровичем либо ревностный католик, либо чокнутый собиратель энклапионов, либо, что представлялось ему наиболее вероятным, обычный, хоть и латвийского розлива, лох, клюнувший на газетную утку. Возможны были, впрочем, и другие варианты: подарок девушке, например, или желание украсить себя самого оригинальной побрякушкой. Цепь-то у него на шее такая, что пудовую гирю выдержит, а не то что бронзовый крест, в котором и весу-то от силы двести граммов...

– Эта вещь поддельная, нет? – сказал латыш, снова постучав пальцем по стеклу над энклапионом.

– Почему "поддельная"? – возразил Городецкий. – Не антикварная, конечно. Просто новое изделие, чего я, кстати, и не скрываю.

– Это и хотел сказать, – немного смущенно откликнулся латыш. – Меня извините, плохо говорю по-русски. Не золото, нет?

– Бронза, – признал Станислав Петрович, отметив про себя, что посетитель, несмотря на относительную молодость и несерьезный рокерский прикид, недурно разбирается в таких вещах – недурно, во всяком случае, для неспециалиста. – Вы же видите, цена невысокая.

– Да, это вижу, – покивал украшенной длинным пучком волос головой посетитель и разочарованно выпрямился. – Не это хочу. Надо золотой, двенадцатый век. Такой имеете у себя?

Городецкий попытался успокоиться, уверяя себя, что налицо простое совпадение, но это у него получилось плохо: совпадение было странное, чтобы не сказать страшноватое.

– Что вы, откуда? – сказал он, старательно разыгрывая недоумение. – У нас, в России, торговля золотом является государственной монополией.

– Хочу иметь себе золотой энклапион двенадцатого века, – упрямо, будто не расслышав, повторил чертов латыш. – Тот, который нашли в могиле тамплиера. Знаю, он у вас. Если уже нет, хочу знать где.

– Я вас не понимаю, – предательски дрогнувшим голосом заявил Станислав Петрович.

Ситуация была скверная, и осложнялась она тем, что кнопка тревожной сигнализации находилась по другую сторону прилавка, под полкой с кассовым аппаратом. Дотянуться до нее нечего было и думать, да оно и к лучшему: Городецкий похолодел, представив, что было бы, если бы он слушал дикие речи прибалтийского гостя, имея эту самую кнопку под рукой, в пределах досягаемости. Ну, вызвал бы с перепугу милицию, и что дальше? Что бы он им сказал-то, а?

– Плохо говорю по-русски, – с огорчением, которое показалось антиквару притворным, повторил латыш. – Никто не понимает сразу, все время приходится давать объяснения...

Городецкий не заметил движения, но почувствовал, как возле солнечного сплетения будто разорвалась бомба. Выложенный светлым, слегка шероховатым кафелем пол вдруг подскочил и больно ударил его по лицу. Локтям и коленям при этом тоже досталось, но Станислав Петрович это едва почувствовал, такой невыносимой была боль.

– Так понятно, да? – склонившись над ним, спокойно и даже участливо осведомился латыш.

Не получив ответа, он выпрямился, переступил через антиквара и направился к двери. Оттуда послышался щелчок запертого замка, а вслед за ним – характерный шум опускаемой металлической шторы. В магазине сделалось еще темнее, и в этом полумраке Городецкий корчился на полу, делая безуспешные попытки вдохнуть онемевшими легкими хоть немного воздуха.

Глава 8

– Итак, выражаясь языком современной молодежи, ты облажался, – констатировал генерал Потапчук.

Глеб едва заметно поморщился: жаргонное словечко прозвучало в устах Федора Филипповича неуместно и странно, как грубое ругательство, произнесенное в разгар дипломатического приема, в тишине, предшествующей выступлению главы иностранной делегации. Кроме того, генерал был не прав: это совсем не из языка современной молодежи. Данное слово, хоть и оставалось широко распространенным, вошло в употребление, пожалуй, еще в дни его молодости, Федора Филипповича, если не раньше. Строго говоря, это был архаизм, да к тому же совершенно незаслуженный: Глеб вовсе не считал, что провалил задание.

– Я бы так не сказал, – сдержанно возразил он.

– Ну, опарафинился, – предложил новый вариант генерал. – Или, если хочешь, чтобы я выражался литературно, сел в лужу. Как ни выражайся, а энклапион ты прошляпил.

– Я приехал к шапочному разбору, и вы это прекрасно знаете, – сказал Сиверов.

– И потому вместо энклапиона, за которым тебя посылали, привез целый ворох оправданий, – ворчливо закончил за него Потапчук. – Ладно, выкладывай подробности. Что там еще за Джек-Потрошитель завелся?

– Выкладываю, – вздохнув, сказал Глеб. Он отставил кофейную чашку, дотянулся до пульта дистанционного управления и выключил музыку. – В смысле, докладываю. Первой жертвой нашего Потрошителя стал, по всей видимости, некий Аристарх Мигуля, труп которого обнаружили мы с Быковым. В его биографии нет ничего интересного, кроме давней отсидки по обвинению в краже со взломом. Было доказано два эпизода: квартирная кража и кража из магазина райпотребсоюза. После освобождения работал слесарем, руки золотые, так что вскрыть дешевый замок в школьной лаборантской, где Осмоловский хранил находки, ему было все равно что плюнуть. Непонятно только, зачем ему это понадобилось. Он был совсем не тот человек, которого могла заинтересовать подобная добыча, да и в завязавших числился уже полтора десятка лет. Надо полагать, это был заказ... точнее, шантаж.

– Шантаж?

– В квартире Мигули я обнаружил долговую расписку на двести тысяч рублей, выданную им за двое суток до совершения кражи некоему Анатолию Шлыкову, по прозвищу, сами понимаете, Шлык. Полагаю, этот Шлык был как минимум посредником – нашел специалиста и послал его на дело, а когда оно было сделано, просто вернул расписку. Знать бы, как он ее заполучил...

– Полагаю, это несущественно, – заметил генерал.

– Да я и сам так думаю. Так вот, Мигуля был убит у себя дома – убит зверски, с особой жестокостью. Его вспороли, как хозяйка вспарывает рыбу, от правого бедра до левой ключицы – наискосок, примерно вот так. – Глеб резко провел ногтем большого пальца по собственному торсу, показав, где проходил разрез.

– На себе не показывай, – проворчал Потапчук. – Вот это удар! А почему ты говоришь: от бедра до ключицы? Логичнее было бы предположить, что ударили сверху вниз – от ключицы до бедра. И даже тогда остается только поражаться силе удара. Да и остроте лезвия, кстати. Попробуй-ка распороть таким манером обычную хлопчатобумажную майку, не говоря уж о костях и всем прочем!

– В том-то и дело, – живо возразил Глеб, – что били именно снизу вверх. Это отлично видно по характеру раны, да и эксперты подтвердили. Мы с ними сошлись во мнении, что удар нанесли каким-то очень острым, довольно тяжелым и длинным клинком, наподобие большого охотничьего ножа, тесака или мачете.

– Это был меч, – саркастически предположил Федор Филиппович. – Ограбленный храмовник вернулся с того света, чтобы отомстить.

Сиверов хмыкнул.

– Между прочим, – сообщил он, – такая версия появилась в Пскове сразу же и гуляет там, наверное, до сих пор. Удержать все обстоятельства дела в секрете не удалось, так что... Да и как их удержишь, – перебив себя, воскликнул он, – когда кредитора Мигули, Шлыкова, нашли на берегу реки люди, пришедшие туда позагорать и искупаться! Нашли в том же виде, что и Мигулю, – разрубленного, как свиная туша, одним ударом. Вместе с ним обнаружены тела двух его приятелей, с которыми он перед смертью выпивал на свежем воздухе. И вот что любопытно: эти двое были просто, без затей, застрелены из девятимиллиметрового пистолета. Поневоле напрашивается вывод, что холодное оружие, будь то меч, мясницкий тесак или казачья "селедка", предназначалось исключительно для тех, кто имел прямое отношение к исчезновению энклапиона. Вот вам и призрак крестоносца. Правда, привидение с девятимиллиметровым шпалером – это что-то новенькое...

– Не отвлекайся, – буркнул Потапчук.

– Я постараюсь. Так вот, в кармане у мертвого Шлыкова было обнаружено что-то около семисот долларов США, что, во-первых, исключало версию об убийстве с целью ограбления, а во-вторых, навело меня, да и не меня одного, на мысль, что эти деньги – часть выручки от продажи энклапиона. Дома у Шлыкова сделали обыск, но, разумеется, ни черта не нашли. Местные сыскари волосы на себе рвали, ведь оба эти проходимца побывали у них на допросе и, между прочим, подтвердили алиби друг друга, что уже само по себе о многом говорит. А два других свидетеля, которые тоже это алиби подтвердили, лежали вместе со Шлыковым на берегу, в тенечке, и уже не могли ничего добавить к своим прежним показаниям.