Могила тамплиера - Андрей Воронин

Как и ожидал Глеб, Быков немедленно взбеленился, временно забыв о своих неприятностях перед лицом явно беспочвенных, но вполне обоснованных подозрений в свой адрес.

– Да пошел ты знаешь куда?! – с огромным возмущением произнес он сквозь стиснутые зубы. – Рыцарь революции... Чистые руки, горячее сердце... Безмозглая голова! Ты что мне шьешь?

– Кражу со взломом, – хладнокровно ответил Сиверов. – И не шью пока, а просто информирую, что кое у кого может возникнуть такое мнение по поводу твоей персоны.

– Сука этот Дубов, – с горечью заявил Гена. – Все-таки морду я ему набью. Вот, кстати, характерная деталь: после всей этой истории он на раскопе так ни разу и не появился. А до того приходил каждое божье утро, как на работу, и торчал дотемна... или до тех пор, пока я его оттуда не уводил.

Глеб улыбнулся, отдавая должное здоровым инстинктам Гены Быкова, который в критической ситуации явно безотчетно, даже не успев ни о чем толком подумать, попытался перевести стрелки с себя на своего собутыльника.

– Это интересно, – сказал Сиверов, с усилием открывая оснащенную довольно тугой пружиной дверь подъезда. Его всегда забавляло наличие таких мощных, прямо-таки фундаментальных пружин надверях, которые можно было разнести вдребезги хорошим пинком. – Вот я и говорю: завтра надо будет к нему наведаться. А твой гуманоид, он же сапиенс, нам сейчас расскажет, стоит ли ожидать хоть какого-то толка от этого свидания. А может, – продолжал он, поднимаясь по замусоренной, с выщербленными пологими ступенями лестнице, – мы сейчас войдем, а он сидит там, у себя, и через старенькую лупу изучает энклапион.

– Я бы тогда, честное слово, Богу свечку поставил, – заявил Гена.

– Нужна ему твоя свечка, – отозвался Глеб.

Лампочка на лестничной площадке горела слабенькая; кто-то из жильцов – не иначе как незамужняя дама лет сорока с хвостиком, не знающая, куда девать нерастраченную энергию, – одел этот источник света в волнистый сине-зеленый абажур, похожий на старомодную девичью юбку, и тень от этого абажура волнами шла по беленым стенам.

Дверь сообразительного гуманоида Аристарха Мигули нашли сразу – это была самая обшарпанная и хлипкая дверь из тех четырех, что выходили на лестничную площадку. Табличка с номером квартиры на ней отсутствовала, вместо нее на темно-коричневом дверном полотне светлел ромбик цвета кофе с молоком – надо полагать, того самого, в который когда-то давным-давно покрасили дверь маляры из домоуправления. Звонок не работал.

– Ну и воняет же здесь, – сказал Быков, недовольно потянув носом.

Глеб молча кивнул. Запашок на лестнице действительно стоял отвратный, хотя определить его источник было трудно ввиду малой концентрации.

– Помню, когда я еще жил с родителями, – опять заговорил Быков, – мы как-то летом уехали в Крым, а у нас дома тем временем перегорела пробка. Холодильник выключился, а там, помимо всего прочего, в морозилке лежало килограммов пять свинины. Так вот, когда мы вернулись, в квартире так же воняло. А уж когда открыли холодильник... бр-р-р! Даже вспоминать тошно.

– Ну так и не вспоминай, – посоветовал Глеб и постучал в дверь.

Этот негромкий стук прозвучал в тишине засыпающего подъезда, как грохот полкового барабана. Где-то наверху залаяла собака – мелкая, комнатная. Сиверов посмотрел на часы. Было начало двенадцатого – в сущности, детское время, – однако хозяин не торопился открывать дверь. Либо он действительно оказался сообразительным парнем и слинял от греха подальше, не дожидаясь, пока его вычислят (а сделать это было совсем нетрудно, и Глеб не сомневался, что местные сыщики справились бы с этим самостоятельно, будь у них чуть больше времени), либо просто дрых без задних ног под воздействием спиртного. Англичане называют выпиваемую на сон грядущий рюмочку "найт кип" – ночной колпак, а у гуманоидов вроде Аристарха Мигули колпак этот, как правило, размером с ведро. После такого вливания не то что стука в дверь – ружейного выстрела над самой своей головой не услышишь.

Глеб снова постучал, вызвав очередной взрыв истеричного лая в квартире наверху. Никакого другого результата не последовало, да Сиверов его уже и не ждал. Рассказ Быкова о холодильнике, набитом протухшей свининой, не давал ему покоя. Уже подняв руку, чтобы постучать в третий и последний раз, Глеб передумал и наудачу повернул дверную ручку.

Как он и ожидал, дверь открылась, и из темноты крохотной прихожей в нос ударила волна густого, плотного, как протухший кисель, смрада. Сиверов мысленно посочувствовал Гене, которому до сих пор приходилось видеть покойников разве что в гробу да на раскопках, где те представляли собой просто набор выбеленных, дочиста обглоданных временем костей. Глеб шагнул вперед, слыша, как за спиной, на лестничной площадке, сдавленно кашляет, борясь с подкатившей тошнотой, брезгливый археолог, разглядел на стене напротив двери совмещенного санузла двойной выключатель, еще раз принюхался и, не уловив в заполнявшем квартиру облаке трупной вони запаха газа, зажег в прихожей свет.

От чая оперуполномоченный уголовного розыска Гнилов отказался, а про кофе заявил, что он эту гадость в рот не берет, тем более на ночь. Что же касается коньяка, водки или хотя бы пива, то ничего этого Станислав Петрович Городецкий предлагать ему не стал, поскольку хорошо знал старшего лейтенанта Гнилова и вовсе не горел желанием провести остаток вечера и добрую половину ночи в его компании, выслушивая пьяные похвальбы и бессвязные угрозы в адрес всего белого света. Пить Гнилов не умел, но любил и сейчас, когда разговор был уже явно и бесповоротно окончен, все еще медлил уходить именно в расчете на то, что ему поднесут сто граммов из уважения к его погонам. Упомянутого уважения Станислав Петрович Городецкий решительно не испытывал (как, впрочем, и все, кто имел сомнительную честь быть знакомым с опером Гниловым), да и помимо того у него имелись веские основания свести общение с ним до минимума. Гнилов, хоть и болван, был по-звериному хитер и обладал отменным чутьем, что при иных обстоятельствах (при наличии ума, например) могло бы сделать его по-настоящему хорошим сыщиком – таким, про каких пишут в детективных романах и даже учебниках по криминалистике. Он был мастер провокации, виртуоз, не знающий себе равных среди коллег. Правда, он привык иметь дело в основном с подонками, от которых и сам недалеко ушел, и Стас Городецкий был ему, что называется, не по зубам. Однако лишний раз испытывать судьбу все равно не стоило, и именно по этой причине Станислав Петрович сейчас делал вид, что не понимает, почему старший лейтенант Гнилов все еще мнется у дверей, медля уходить.

– Ну так, Петрович, – сказал наконец Гнилов, сообразив, по всей видимости, что долгожданного предложения дернуть на посошок так и не последует, – если что, ты мне сразу, того...

– О чем речь, Валерий Матвеевич, дорогой! – с сильно преувеличенным воодушевлением воскликнул Городецкий. – Мы же договорились. Как только, так сразу. Вы же меня знаете, я в такие дела не путаюсь. Боже сохрани! Мне репутация дороже, да и в тюрьму садиться как-то не тянет. Чего я там не видел? И вообще, я считаю, что воровать такие вещи – варварство. За это надо руки отрубать, как у мусульман заведено.

– Ну да, ну да, – промямлил Гнилов, помялся еще секунду, пару раз кашлянул в кулак и, наконец, распрощавшись, покинул кабинет.

Станислав Петрович проводил его до выхода из магазина, собственноручно распахнул оснащенную сладкоголосым колокольчиком дверь и благожелательно кивал ему вслед головой до тех пор, пока Гнилов не свернул за угол. Тогда он закрыл дверь и, отдуваясь, как после тяжелой и неприятной работы, вернулся в торговый зал.

– Уморил, – сообщил он продавщице, демонстративно утирая носовым платком совершенно сухой лоб. – Ей-богу, укатал хуже налогового инспектора!

Вера Степановна, пожилая, сухопарая, интеллигентного вида дама, сдвинула на кончик носа очки и, поглядев поверх них на Станислава Петровича, сочувственно улыбнулась.

– Не понимаю, что он к вам привязался, – сказала она, кладя на прилавок обложкой кверху книгу, которую до этого читала. – Ходит и ходит, как будто здесь не антикварный магазин, а какой-нибудь притон!

"Так тебе все и объясни", – с неудовольствием подумал Городецкий. Объясниться, однако же, было необходимо; в противном случае у продавщицы могли возникнуть ненужные мысли.

– Потому и ходит, что антикварный магазин, – сказал он. – Вы же слышали, что московских археологов обокрали.

– Слышала и даже читала в газетах, – согласилась Вера Степановна. – Только мне показалось, что это очередная утка.

– Вы о Святом Граале? – Станислав Петрович усмехнулся. – Да, это кто-то лихо завернул... Но кража, увы, произошла на самом деле. Я, конечно, небольшой специалист, но скажу вам как на духу: энклапион – вещица редкостная. Тем более двенадцатого века и тем более золотой. Коллекционеры за такими вещицами охотятся, не жалея сил, времени и денег. Даже в милиции это понимают, вот он и ходит сюда, как на работу, в надежде получить хоть какую-то информацию.