Мамочка для принцессы - Моргана Редж

«горько!» и не с пафосного выезда на лимузине. Он начинается с того, что Ариша, назначенная главным «будильником», в семь утра вбегает в комнату, запрыгивает на кровать и топает по моим ногам.

— Мама Ася! Вставай! Сегодня ты принцесса! — трубит она мне прямо в ухо.

Я приоткрываю один глаз. Рядом на подушке лежит Паша. Он уже не спит, а смотрит на меня, подперев голову рукой. В его глазах то самое выражение — смесь нежности, восхищения и тихого торжества.

— Слышала распоряжение, принцесса? — шепчет он, хватает Аришу, которая уже пытается стащить с меня одеяло. — Вставай. У нас сегодня насыщенная программа.

Дальше всё понеслось как в калейдоскопе. Завтрак с шутками Артема, который то и дело поглядывал на Павла, будто проверяя, не сбежал ли жених в последний момент. Потом нашествие стилистов и визажистов в мою комнату. Галина Ивановна, важная и взволнованная, подносила нам чай и то и дело утирала слезу уголком фартука.

И вот я стою перед зеркалом. В том самом, простом платье из струящегося шёлка, без кринолинов и страз. Только изящная вышивка на лифе и тонкие бретели. И фата. То самое «облако», которое он выбрал. Оно и правда было похоже на лёгкий туман.

— Мам, — сказал Артем, появившись в дверях в своём первом в жизни строгом костюме. Он покрутил головой. — Норм. Почти не похоже, что ты сейчас убежишь.

— Спасибо за комплимент, сынок, — рассмеялась я, но голос дрогнул.

Он подошёл, взял меня за руку и нацепил на запястье простенький, самодельный браслет из чёрных и зелёных ниток. — Чтобы не терялась, — буркнул он и быстро вышел, но я успела заметить, как он смахнул что-то с ресниц.

И вот я уже еду с отцом. Нет, не с родным. С Геннадием Ивановичем, отцом Галины, почтенным седовласым мужчиной, который вызвался меня «отдать». Он молча взял меня под руку, и его твёрдая, мозолистая ладонь вдруг дала какую-то невероятную опору.

— Не робей, дочка, — сказал он тихо, когда мы остановились у начала аллеи, ведущей к беседке в саду, где должна была пройти церемония. — Он на тебя смотрит, как на чудо. Цени это.

И он был прав. Когда я пошла по лепесткам, которые с серьёзным видом разбрасывала Аришка в пышном розовом платье, я увидела его. Павла. Он стоял под аркой, увитой живыми цветами, в простом тёмном костюме, без галстука. И смотрел. Смотрел так, как будто вокруг никого не было. Ни гостей, ни фотографов, ни этого самого симфонического оркестра (да, он всё-таки настоял!), тихо игравшего где-то в стороне.

В его взгляде не было ни тени сомнения. Только абсолютная, безоговорочная уверенность. И любовь. Такая простая и такая громадная, что у меня перехватило дыхание.

Дальше всё было как в тумане. Слова регистратора. Дрожь в руке, когда он надевал мне на палец обручальное кольцо рядом с изумрудным. Моё собственное, чуть сбивчивое «да». И его голос, твёрдый и чёткий, когда он говорил свои клятвы: «…буду беречь твой смех, твои сценарии и твоё право всегда говорить мне правду, даже самую горькую».

А потом, когда регистратор объявляет нас мужем и женой, и он, наконец, целует меня, раздается не просто гул аплодисментов. Раздается оглушительный, мальчишеский свист Артема и радостный визг Ариши: «Ура! Теперь папа и мама Ася навсегда!»

И вот мы идём обратно по той же аллее, но уже вместе. Его рука крепко держит мою. Сбоку несётся Ариша, пытаясь собрать обратно лепестки («Папа сказал, из них можно будет пастилки сделать!»). Сзади доносится спор Артема с кем-то из молодых родственников Павла о преимуществах игровой консоли.

Я поднимаю глаза на мужа. Да, мужа. Это слово уже не пугает. — Ну что, — говорю я. — Выдержал. Оркестр не занудный. — А ты — самая красивая, — отвечает он, прижимая мою руку к своему боку. — И знаешь что? — Что? — Некоторые женщины плакали. — От умиления? — притворно-невинно спрашиваю я. — От зависти, — он ухмыляется.

Мы договариваемся взглядом. Эта тема закрыта. Навсегда.

Праздник в саду идеальный. Без пафоса, но с душой. Безумно вкусные пироги от Галины Ивановны, торт в три этажа с розовой глазурью для Ариши, танцы, во время которых Паша, к моему удивлению, оказался прекрасным партнёром. А в конце, когда стемнело и зажглись гирлянды, мы с ним незаметно сбежали.

Не в свадебное путешествие. Пока нет. Просто в нашу спальню. Тихо закрыли дверь, заглушив звуки продолжающегося веселья.

Мы стояли посреди комнаты, всё ещё в свадебных нарядах. Он снял с моих волос фату, отложил в сторону. Потом просто обнял меня, прижал к себе и глубоко вздохнул.

— Всё, — прошептал он мне в волосы. — Ты моя. Официально. Без права обратного обмена. — Ужасные условия, — прошептала я в ответ, прижимаясь к его груди. — Но я согласна.

Мы стояли так, просто держась друг за друга. За окном звенел смех, играла музыка, и была целая жизнь. Наша жизнь. Со всеми её сложностями, смешными моментами, детскими капризами и бесконечными бумажными самолетиками.

И это было самое красивое, самое нежное и самое настоящее, что когда-либо случалось со мной. Не потому что было идеально. А потому что было наше.

Эпилог

Ася

Мы вернулись на тот самый пляж. Тот, где пахло солью, детским плачем и отчаянием. Только теперь пахло еще и кремом от загара, мороженым и… абсолютным, кричащим счастьем.

Я лежу на шезлонге под огромным зонтом. Не потому что жалко пышные формы — их теперь и так не скрыть. Под легким сарафаном уже четко виден круглый, упругий живот. Пять месяцев. Половина пути до нашей маленькой бури. Дочки, как настаивает УЗИ и ликует по этому поводу Паша.

Рядом, зарывшись в песок, как пять лет назад, сидит Артем. Только теперь он не в телефоне, а что-то увлеченно строит из песка вместе с Аришей. Моя первая дочка — уже не златовласый карапуз, а длинноногая восьмилетка с двумя хвостиками и решительным взглядом. Она командует процессом: «Артем, нам нужна еще одна башня! И ров глубже!»

Артем, мой почти двадцатилетний великан, покорно копает. Иногда ворчит: «Да кто в крепости такие узкие ходы делает?», но слушается. Он — ее старший брат. Официально, по бумагам, и по-настоящему, по жизни. И наблюдая за ними, у меня до сих пор щемит сердце от нежности.

С моря к берегу идет он. Паша. Мой муж. С мокрыми темными волосами, стекающими по лбу, с теми самыми кубиками на прессе, которые когда-то свели меня с ума. Только теперь на его могучих плечах сидит, обхватив его голову