Когда стихи улыбаются - Эдуард Асадов

Где-то в середине сезона случилось неожиданное: от переутомления и перенапряжения на эротическом фронте Рафик днем прямо посреди Дома творчества на дорожке упал и потерял сознание! Медработники его отпоили, откачали и велели ровно неделю сидеть дома и никуда не отлучаться. Вот я иду днем обедать, а Рафик сидит внизу на веранде с головой, завязанной полотенцем, томный и грустный. Увидев меня, здоровается тихим, расслабленным голосом:

— Здравствуйте, Эдвард Аркадьевич! Как здоровье?

— Да мое-то что?! Вот как ваше, Рафик? Вы, говорят, рухнули на боевом посту?

— Да, Эдвард Аркадьевич, — с тихим вздохом доверительно говорит Рафик. — Немножко, кажется, творчески переутомился.

У столовой встречаю Г. Ж. Говорю ему:

— Итак, дорогой Г. Ж., друг ваш заболел. Так что придется вам недельку попоститься. Отдохнуть от ваших девиц, пока Рафик не поправится.

Г. Ж. даже задохнулся от удивления:

— Эдуард Аркадьевич! Дорогой друг! Да вы что?! Как это отдохнуть? Наоборот, на меня теперь ложится двойная нагрузка: за себя и за друга! Разве можно сдавать позиции? Никогда в жизни!

Спустя какое-то время гуляю я с супругой по дорожкам Дома творчества, и вдруг подходит Г. Ж. Улыбается ослепительно и говорит:

— Вы разрешите, я погуляю вместе с вами немного?

Спрашиваю:

— Послушайте, Г. Ж., у вас, кажется, в комнате была барышня. Вы ее уже отпустили домой?

Хохочет:

— Да что вы, Эдуард Аркадьевич! Зачем отпустил! Ни в коем случае! Я просто закрыл ее на замок. Я ведь тоже не железный, надо нэмного отдохнуть. А чтобы барышня нэ сбежала, закрывал ее на замок. Пусть нэмного поскучает, пока я немножко отдохну. Я ведь тоже нэ машина! Вэрно?!!

Однажды посреди ночи возле нашего корпуса раздался какой-то женский визг и потом возня. Но наши кавказцы были тут, как я думаю, ни при чем. Из соседнего корпуса выскочил отдыхавший там милиционер Коля, что-то громко крикнул, и дорожка опустела. Никого. А утром все увидели посреди песчаной дорожки новые шелковые женские трусики. Татарская поэтесса Марзия Файзуллина осмотрела находку и с грустью изрекла: "Вот я уже двадцать лет член Союза писателей, а у меня таких отличных трусиков еще нет. А тут какая-то паршивая потаскушка, и вот такие наряды под платьем!"

Я спрашиваю Г. Ж.:

— Простите, а случайно это не вы виновник ночного происшествия?

И Г. Ж. ответил мне, я бы сказал, классической фразой:

— Эдуард Аркадьевич, надо быть скромным!

От неожиданности я потерял дар речи, а потом стал бурно смеяться:

— Простите, Г. Ж., но из ваших уст слова о скромности — это какой-то анахронизм.

Он понял, о чем идет речь, и весело улыбнулся:

— Нэт, Эдуард Аркадьевич, вы мнэ нэ так поняли. Я говорю, надо быть скромным в том смысле, что силу нэ надо никогда применять. Нужно так дэлат, чтобы женщина сама с удовольствием выполняла твои желания! Понимаете, с удовольствием!

И тем не менее слова из уст Г. Ж.: "Надо быть скромным!" я запомнил, кажется, на всю жизнь!

А спустя года два или три я встретился с Рафиком уже в другом Доме творчества писателей, в Переделкине под Москвой. Разговорились. И я спросил Рафика:

— Простите, но вы, насколько я знаю, большой друг Г. Ж.? Скажите, как он поживает?

И Рафик, забыв, очевидно, что я был вместе с ним в Доме творчества в Ялте и отлично знаю о его бурных эротических делах, светским тоном, мягко и приветливо мне сказал:

— Да, Эдвард Аркадьевич. Вы правы. Мы действительно знаем друг друга. Г. Ж. хороший человек и поэт прекрасный, но есть у него один недостаток: он с женщинами очень уж неразборчив!

И тут я снова чуть не грохнулся в обморок, как он когда-то в Ялте. Очевидно, Рафик забыл, что я был с ним в Ялте и отлично помню, как "бывший турецкий гость" был ежедневным, а точнее, ежевечерним посетителем ялтинской набережной, где они с Г. Ж. действительно без малейшего разбора вылавливали самых доступных девиц!!! Кстати, я еще тогда спросил у Рафика:

— Простите, ребята, а вы не боитесь какого-нибудь сюрприза, который так легко тут приобрести?

Рафик покровительственно ответил:

— Нэт, Эдвард Аркадьевич! Мы же нэ маленькие дети. Мы принимаем необходимые меры защиты. Если хотите, могу рассказать в удобное для вас время.

Но я не воспользовался его советом.

5 августа 1969 года.

Сегодня произошел забавный случай. На втором этаже через комнату от меня живет азербайджанский поэт Рафик. Вчера он приволок из Москвы какую-то девчонку. Мне сегодня рассказывает:

— Эдуард Аркадьевич, я вчера хотэл немного веселиться. Ну достал одын хороший дэвчонка. Ему семнадцать лет. Нэт, правда хороший. Рыженький такой и толстозадый такой. А дэжурная мнэ говорыт: "Рафик, пожалуйста, чтобы к 11 часам девушка ушла. Ну, а я зачэм буду лишать себя удовольствия? Конэчно же, нэ буду. И я, конэчно, оставлял его у себя ночевать. Утром просыпаюсь от того, что она слезает с кровати. "Ты, — говору, — куда?" А он говорыт: "Мнэ надо рано в город". Говору: "Иды!" Он пошел, а двер у дэжурной закрыта. Она его ночью закрыл. Что дэлат? Тогда я стал стучать к Ашоту Граши, он на первом этаже живет. Гавару ему: "Ашот-бей, пускай у мэня дэвушка через ваше акно немного пролезает, извините за беспокойство!" А он понять со сна ничего нэ может и гаварыт мнэ: "Ты зачем его мнэ привел? Сам всю ночь с ним был, а тепэр мнэ привел?" Я говорю: "Ашот-бей, если хочешь, пожалуйста, но я не для того привел. Пусть он через ваше окно лезет и в Москву едет!" Ну, он понял и открыл свой окно. А дэвчонка такой дура. "Баюсь, — говорыт. — Тут высоко!"

Ну, мы его все-таки вдвоем спустили. Чуть подол она себэ не порвал за карниз. Ашот мне гаварыт: "Ты мнэ спать нэ дал. Следующий раз спускай на веревке!"

Та же история, рассказанная Ашотом Граши

— Ты знаешь, Эдик, ночью у мнэ часто нет сна. А тут толко заснул, стучит этот самый Рафик. Ты вэрно сказал про него: "Рафик вошел в график". Он, хрен такой, действитэльно вошел в ночной график! Мнэ стучит. Я вихажу, смотру — он перебирает много ключи всяких. Дежурная Сона спит, а он пытается двер открыват для этой дэвка. Вообще дэвка хороший. Молодэнький совсэм. Двэри открыть нэ может, мнэ просит:

— Ашот-бей, разрешитэ через вашу окно дэвушка буду спускать.

Я сначала думал, он мнэ его привел. Патом сматрю — такое дело. Открыл окно. Рафик стал заталкиват дэвушку в этот окно. Девка полезла, потом говорыт:

— Тащите мнэ обратно. Тут высоко! Боюсь я!

Ну, мы потащили его назад, за карниз зацепили, не знаю чем уже. Тогда Рафику гаварю:

— Ты сам сначала прыгай вниз, тогда девочку тебе подам.

Он высунулся, посмотрэл, там внизу угольная куча.

— Нэт, — говарыт, — мнэ тоже высоко.

А там два метра. Я гавару:

— Ох ты рыцар! Ну, времена Ромео и Джульетты уже умерли. Убирайтесь вы оба от мэнэ подальше!

А Рафику потом сказал, чтобы следующий раз мэнэ не будил, пусть спускает своих дэвок с его этажа на полотэнцах!

Я спросил Ашота:

— А что же ты сам не воспользовался этой ночной девой?

Он говорит:

— Нет, дорогой мой, такие радости совершенно не для меня. Общаться с подобной девицей — это то же самое, что пить воду где-нибудь на вокзале из общего титана. Короче, не хочу!

Вчера приехал в Дом творчества Алька Шендерович. Псевдоним у него Александр Ревич. Вот так. Ну и еще приехал абхазский поэт Жора Гублия. Парень он славный. Так вот, они затащили меня вечером пить чачу. Это такая виноградная водка. Крепкая, но ничего, приличная. Читали стихи, болтали. И вот Алька рассказал забавную историю про Расула Гамзатова.

Я когда-то слышал что-то подобное, но не знал, про кого это точно. Алька клянется, что он сам при этом присутствовал. Алька и Расул учились в Литинституте на курс старше меня. Фольклор у нас у всех преподавал старый профессор Шамбинаго — глава исторической школы, как он сам любил говорить. Я ему тоже сдавал. Так вот, на экзамене по фольклору Расул Гамзатов взял билет, вышел и сказал:

— Профессор, я ужэ подгатовылся. Былет мнэ понятен.

Тот улыбается:

— Пожалуйста, голубчик, слушаю.

Расул:

— Дарагой прафэссор, толко я плохо знаю русский язык. Разрэшитэ мнэ гаварыт на радном, по-аварски. Так минэ лэгче.

Шамбинаго смутился, но деликатно сказал:

— Ну, пожалуйста, голубчик, если уж вам так легче, то пожалуйста.

Ну, Расул, который великолепно знает русский язык, и начал лупить по-аварски, вставляя в родную речь русские слова. Примерно так: говорит, говорит по-своему, потом громко брякнет: "кампазыция", потом снова четыре фразы по-аварски и "Даниил Заточник", затем снова тра-та-та и опять: "Пратапоп Аввакум", "фолклорыстыка".

Шамбинаго только пялит глаза, а Расул громовым голосом катит дальше на аварском языке, и снова через несколько фраз: "Илья Мурамэц, тра-та-та", "Салавэй-разбойнык" и так до конца.