Украина, которой не было. Мифология украинской идеологии - Андрей Ваджра

Таким образом, я еще раз повторю простой, но очень важный вывод, вытекающий из истории создания «риднойи мовы»: тот литературный язык, который был создан «свидомыми» поляками и галицийцами в конце XIX — начале XX века, создавался не для удовлетворения каких‑то культуростроительных потребностей малорусского народа, а для политического сепарирования Малой Руси. Его создание было совершенно не нужным, так как на тот момент уже существовал общерусский литературный язык, на котором была создана великая общерусская культура.

Вот что писал о малорусском и великорусском наречиях еще один украинофил, ректор Киевского университета Михаил Максимович: «Малороссийское и Великороссийское наречие, или, говоря полнее и точнее, Южнорусский и Северорусский языки — родные братья, сыновья одной русской речи… должны быть непременно вместе, в одной системе»[90]. Естественно, что в системе русского (общерусского) литературного языка.

Я опять приведу отрывок из письма, глухо нелюбимого «свидомыми» Пантелеймона Кулиша, который в 1892 году написал строки, которые могут вызвать приступы тупой злобы у любого из украинствующих сектантов, включая и недоделанных оранжоидов.

«Любимая внучка, сизокрылая голубка! Не о чем было писать к Тебе. Чем я живу и дышу, то Тебе безразлично, как патриотке украинской, мой вон патриотизм начинается с Олега и Святослава, захватывает клязьимщину и Московию с новгородчиной, выбивается из‑под монгольского ига, помогает нам вырваться из‑под иезуитской Польши, овладевает вместе с царской ратью «пучиной крови нашей» Крымом, освобождает нас из‑под ляхо‑татарского выродка — казачества, и достойного чада его — гайдаматчины, а войдя, при свете царских школ, в океан всемирной науки, восстанавливает Бояновскую древнерусь на свалках кобзарских дум и живого слова народного. Тем временем эта древнерусь породила уже «новое в народ их слово», слово пушкинское, и оно дало нам силу подняться выше простолюдной песни и повести. Не угасала пушкинская новорусь нашего древнерусского, Бояновского духа, а воскресила его. По своей русской природе она нам не враждебна — не то она, что польскость: ибо ее родили наши же древнерусские умы, те, которые, потеряв «мать всех русских городов», собрали вместе, которую смогли, русскую землю под ее чада»[91].

Вы понимаете, о чем писал старик Кулиш? О том, что общерусский литературный язык — это язык простого малоруса в не меньшей мере, чем великоруса, что, вынутый, грубо говоря, из селянского навоза и поднятый на высоту лучших образцов мировой поэзии и литературы, доведен он был до совершенства наиболее гениальными сынами Руси!

А вот что было сказано по этому поводу профессором Будиловичем в феврале 1907 г. на собрании Славянского благотворительного общества в Санкт‑Петербурге: «Наш нынешний литературный язык не может быть назван великорусским ни по своему происхождению, ни по составу и строю, ни, наконец, по своим культурным задачам. Наоборот, язык Ломоносова должен быть с полным правом признаваем языком общерусским, подобно тому, как на Западе язык Данте признается общеитальянским, Лютера — общенемецким, Кальвина и Мольера — общефранцузским и т. д. Если же кто пожелал бы на основании акающего выговора неударенных «о» и некоторых других звуковых особенностей признавать наш литературный язык великорусским… то с не меньшим правом он мог бы признавать литературные языки итальянский — тосканским, испанский — кастильским, французский — иль‑де‑франсским, немецкий — верхнесаксонским и т. п.»[92].

Идем далее.

Реформы Петра I в области культуры в значительной степени осуществились в рамках идей/идеологии малорусских ученых, покинувших для этого Киев и переехавших в Москву. Именно киевляне стали в России руководителями церковного управления и просвещения: галичанин Стефан Яворской был «местоблюстителем» патриаршего престола (заместителем патриарха) и президентом Святейшего синода; Гавриил Бужинский был «Петра Великого дел славный проповедник», а также до 1726 года занимал должность протектора всех подведомственных синоду школ и типографий, редактировал книги и документы, контролировал издание книг в Петербурге, Москве и городах Малороссии; волынянин Феофилакт Лопатинский был ректором Московской академии, а затем епископом в Твери (был момент, когда вообще всеми Российскими епископатами руководили малорусы). Но наиболее значительной фигурой из них был советник Петра, архиепископ Новгородский (в прошлом ректор Киево‑Могилянской академии) Феофан Прокопович. Дар непревзойденного интригана сочетался в этом человеке с глубокой образованностью и острым умом. Его влияние в те времена на науку и просвещение России было колоссальным! Феофан вошел в историю XVIII века как автор многочисленных речей, проповедей, политических трактатов, как переводчик, теоретик литературы, комментатор. Прокопович сыграл важную роль в создании Академии наук, возглавлял кружок, в который входили Татищев, Кантемир, Брюс и другие деятели русской культуры того времени.

Не меньшее значение для России имели малорусские ученые, врачи, литераторы, философы, религиозные деятели и после эпохи Петра. Фактически именно они все вместе заложили основы общерусской науки и культуры.

Знаете, как этих людей характеризуют сейчас украинские школьные учебники по истории Украины? Как «предателей», которые предали Украину и украинскую культуру за высокие должности в Москве. Представляете? Людей, внесших огромный вклад в фундамент общерусской науки, искусства, языка (на котором впоследствии писали Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский и многие другие писатели и поэты мирового масштаба), обвинили в том, что они «предали» «Украйину», про существование которой они, к тому же, знать не знали и ведать не ведали! Для нас это звучит смешно, а что у детей в головах остается после таких учебников?

Далее.

В Великороссии существовала богатая поэтическая традиция, но традиция устная, письменных поэтических произведений было крайне мало. Слагалась эта поэзия на великорусском наречии с небольшой примесью церковнославянских слов, стихосложение было не силлабическое и не тоническое, а основывалось на принципах великорусской народной песни.

В Западной же Руси сложилась иная, чисто книжная поэтическая традиция, исходящая из польской, и потому основанная на силлабическом стихосложении и на употреблении рифмы. Писались эти «вирши» в Малой Руси как на малорусском наречии (русско‑польском жаргоне), который в Западной Руси служил разговорным и деловым языком высших классов русского общества, так и на языке церковнославянском.

Так вот, при Петре І великорусская поэзия превратилась в народное стихосложение, а малорусская стала образцом поэзии высших, образованных, культурных слоев русского общества. Именно она впоследствии легла в основу пушкинского языка и всей дальнейшей русской поэзии.

То же самое касается и прозаической повествовательной литературы. В XVII веке малорусская литература (правда, в значительной степени сформировавшаяся под воздействием польских образцов и европейских переводов, но Петр как раз‑то и хотел европеизировать Россию) «задавила» великорусскую.

Риторика послепетровской России — это традиционная схоластическая риторика малорусских братских школ и Могилянской академии. Именно вышеупомянутые Феофан Прокопович и Стефан Яворский окончательно закрепили эту традицию в Москве. Вся русская риторика послепетровского периода, как церковная, так и светская, восходит именно к этой малорусской традиции.

Драматической литературы до Петра в Великороссии вообще не было. При дворе ставились драматические произведения малорусских авторов (например, Симеона Полоцкого). Русская драматическая литература послепетровского периода генетически связана именно с малороссийской школьной драмой. Таким образом, не сложно увидеть, что русская, точнее ОБЩЕРУССКАЯ, литература является прямым продолжением западнорусской, малорусской литературной традиции[93].

Подобные же процессы шли и в религиозной сфере. Как писал Трубецкой, «отношение к религии и направление развития церковной и богословской мысли естественно должны были примкнуть именно к западнорусской традиции, раз западнорусская редакция русского богослужения еще при Никоне была признана единственной правильной, раз Могилянская Академия стала общерусским рассадником высшего духовного просвещения и раз большинство русских иерархов долгое время были именно питомцами этой Академии. Западнорусской являлась и традиция послепетровской русской школы, методов духа и состава преподавания. Наконец, характерно, что и самый взгляд на старую великорусскую культуру, усвоенный в послепетровскую эпоху, был по происхождению своему западнорусский: о культуре допетровской московской Руси было принято (да, можно сказать, и сейчас еще принято) высказывать те же суждения, которые в XVII веке высказывали «ученые» украинцы…»[94].