Совы во льдах: Как спасали самого большого филина в мире - Джонатан Слат

В самом центре этого пространства, среди сочно-зеленых весенних трав, в кольце лиственного леса с его ясенями, тополями и осинами, приютились одинокий серый дом и ветхий сарай, наполовину окруженные уцелевшими остатками забора. Росший позади вишневый сад утопал в розовом цвету. Главное строение – рубленную в чашу бревенчатую избу под двускатной крышей – опутывала неравномерная паутина заплат и следов ремонта. Похоже, дом стоял здесь с незапамятных времен, и Сергей подтвердил мою догадку.

Это все, что осталось от деревни Улунга{76}, поселения староверов, ликвидированного советской властью в 1930-е годы. Было время, когда только к северу от Амгу насчитывалось по меньшей мере 35 поселений староверов – в наши дни в этом районе в пять раз меньше населенных пунктов. Староверы, которые переселились в Приморье, спасаясь от царского гнета, не собирались преклонять свои благочестивые колени перед таким бесом, как Иосиф Сталин с его планом коллективизации. В результате беспорядков некоторых староверов расстреляли, а сотни других арестовали, посадили в тюрьмы или депортировали.

К 1950-м годам на месте старообрядческих деревень остались только заброшенные вырубки наподобие этой. Со временем земля, политая кровью и удобренная золой сожженных изб, густо заросла травой. Уцелевший дом стал символом жестокого прошлого. Сергей сказал, что у старообрядцев здание использовали под школу, но, почему его не тронули, так и осталось загадкой. К 2006 году оно служило охотничьим домиком Зинковского, одноглазого охотника из Максимовки.

Мы обогнули этот участок и направились к месту впадения небольшой речушки Лосевки в Максимовку. Оно служило Сергею отправной точкой в поисках гнездового дерева. Шагая по лесу, мы без конца натыкались на трелёвочные волоки. Сеть лесовозных дорог озадачила Сергея, и в результате он сбился с пути. Наши поиски осложнялись еще и тем, что мы не знали точных координат гнездового дерева: когда Сергей приезжал сюда в прошлый раз, спутниковые технологии еще были недоступны в России. Он надеялся, что сможет вернуться к дереву, опираясь на собственную интуицию. Почти два часа, спотыкаясь и потея, мы бродили по непролазному лесу среди папоротников высотой по пояс под величественным, густым и темным пологом. В какой-то момент мы спугнули ястреба-перепелятника, щуплого хищника, который заметался в панике меж ветвей, долетел до безопасного коридора над рекой и исчез, мелькнув серебристым штрихом. Казалось, мы с Сергеем кружим на одном и том же пятачке, где нет ничего похожего на гнездовое дерево. А потом мы увидели пень.

– Yob tvoyu mat! – выругался Сергей, используя выражение, слишком вульгарное для перевода. – Срубили все-таки!

Мы стояли над необъятным пнем и вместе с папоротниками глядели на ровную поверхность спила, подобно толпе на месте происшествия, виновник которого скрылся. У местных лесозаготовителей в порядке вещей срубить огромное, гнилое, бесполезное в коммерческом плане дерево, вроде тополя или вяза, чтобы использовать его при строительстве моста. Соорудить мост, перекинув через реку пару-тройку таких исполинов, куда проще, чем укладывать десятки молодых деревьев, к тому же пустóты в вековых стволах обеспечивают естественный дренаж. Вероятнее всего, гнездовое дерево стало частью одного из десятков мостов, по которым мы проехали на пути сюда, возможно даже, того, что недавно был разрушен водой около нашего лагеря. В прибрежной зоне Приморья реки разливаются ежегодно, и их неукротимое течение регулярно сносит мосты, поэтому потребность в крупных деревьях никогда не исчезает. А поскольку большинство дорог и потенциальных гнездовых деревьев рыбных филинов находится вблизи рек, лесные гиганты становятся удобной мишенью для лесорубов, которые спешат побыстрее построить переправу. Из-за этого количество и без того редких гнездовых деревьев – а также потенциальных гнездовых деревьев – постоянно уменьшается, и филинам все труднее найти место, где можно вывести потомство. Подходящее для рыбного филина дерево растет несколько сотен лет; что же будет с этими птицами, когда все большие деревья исчезнут?

Мы так и не нашли гнезда и, понурые, вернулись в лагерь. Изначально мы планировали всего одну ночевку в этих краях, но теперь стало ясно: если мы хотим добыть сведения о рыбных филинах с Лосевки, придется начинать с нуля.

На следующий день поздним утром я сидел у себя в палатке и, нацепив на голову наушники, тренировался различать голоса местных птиц по аудиозаписи, которую сделал еще в магистратуре, когда писал диссертацию по певчим птицам. Вдруг на тканевый потолок легла тень. Я выключил магнитофон и понял, что это Сергей навис над палаткой и пытается докричаться до меня. Я расстегнул молнию и выглянул наружу.

– Джон, по-моему, мы влипли! Слышишь, как грохочет? – Он был взбудоражен, лицо раскраснелось от бега, с рыбацкого комбинезона стекала речная вода.

Он провел на Максимовке все утро, дотошно оценивая плотность популяции потенциальных жертв рыбных филинов. Я прислушался и разобрал ритмичный рокот тяжелой техники – прежде этот звук заглушали птичьи трели из наушников.

– Едем отсюда. Немедленно!

Он с неожиданной яростью свернул свою палатку, не сложив каркаса, оставив внутри спальный мешок и матрас, и запихал весь этот куль в кузов пикапа. Я оцепенел.

– Пошевеливайся же, ради бога! – рыкнул он. – Хочешь застрять здесь еще на месяц? Уж точно не меньше времени понадобится, чтобы выбраться отсюда. Нам сейчас путь перекроют!

Я понятия не имел, о чем идет речь, но столь несвойственная ему тревога заставила меня активизироваться. Мы в спешке побросали вещи в машину и спустя пять минут уже мчались прочь.

Последние полкилометра до поворота на Лосевку дорога шла прямо, и тут я понял, в чем причина переполоха. Впереди показался бульдозер, который сгребал на середину дороги чудовищную гору земли, тем самым преграждая нам путь. Сергей надавил на клаксон и заморгал фарами. Позже он рассказал мне, как рыбачил в свое удовольствие на реке, время от времени улавливая тарахтение дизельного двигателя. Поскольку он знал, что где-то неподалеку валят лес, то не придал этим звукам особого значения. Но потом он обратил внимание, что шум доносится откуда-то справа, от развилки дорог, и тут вспомнил про похвальную и редкую привычку лесозаготовительного предприятия блокировать неиспользуемые лесовозные дороги, преграждая путь браконьерам, которые иначе станут приезжать по ночам и охотиться на дикого кабана, оленя и даже тигра. Как только он догадался, что происходит, он опрометью бросился к нашей стоянке.

Бульдозерист прекратил работу и в изумлении уставился на нас, чуть было не выронив сигарету изо рта, а из стоявшей неподалеку белой тойоты «ленд крузер» вышло три человека с такими же выражениями на лицах.

– А вы какого рожна тут делаете? – спросил тот, что постарше, – невысокий человек лет шестидесяти с седыми волосами.

Потом он увидел Сергея и воскликнул:

– Так это ж орнитологи! Давно не виделись! Ну, как там ваши филины?

Перед нами стоял Александр Шуликин, генеральный директор местного лесозаготовительного предприятия. Сергей познакомился с ним в 2001 году во время предыдущей поездки на Максимовку. Шуликин блокировал доступ к дорогам, потому что и он, и его сын Николай сами частенько охотились неподалеку, и поддерживать высокую численность оленей и кабанов было в их интересах. Бульдозер еще только начинал строить преграду, поэтому без труда расчистил для нас участок дороги, и мы переехали за невысокий барьер, а потом стояли и смотрели, как машина делает свое дело. Бульдозер проскреб в дорожном грунте две глубокие перпендикулярные раны, каждая в три метра шириной и в метр глубиной, и вывалил извлеченные из их недр груды почвы и камней в промежутке между ними.

– У нас с собой даже лопаты нет, – сказал Сергей, откинувшись на спинку кресла и жадно затягиваясь дымом, пока мы наблюдали за работой бульдозера. – Неделю потом откапывали бы себе дорогу.

Я заметил, что с тех пор Сергей всегда возил с собой лопату, а иногда и не одну. Когда процесс был завершен, перед нами выросла огромная гора земли высотой около семи метров – ни одно транспортное средство не смогло бы преодолеть такую преграду. Задержись мы хотя бы на час, и уже ничего не смогли бы сделать: бульдозер уехал бы, а мы оказались бы в ловушке.

Несмотря на то что мы чуть не опоздали, я был впечатлен: блокировка дорог, вне всякого сомнения, служила надежной защитой от браконьеров. Любой желающий незаконно поохотиться в этих краях остановится перед такой преградой и будет вынужден отправиться в более доступные места. Земля за ее пределами, по существу, становилась заповедником дикой природы. Теоретически каждое лесозаготовительное предприятие в России по закону обязано закрывать