Корабль, идущий в Эльдорадо - Валерий Роньшин

— Да, — отвечал я, — все время.

И это была чистая правда.

— А ты думала обо мне? — тоже спрашивал я.

— Женщина никогда не забывает своего первого мужчину. А я тебя к тому же еще и любила. И сейчас люблю.

— Любишь, а вышла замуж за Журавлева, — с укором произнес я.

Ее глаза гневно блеснули в свете ночника. А ты хотел, чтобы я всю жизнь ждала тебя и страдала?

— Нет, почему же, — смущенно пробормотал я, в глубине души сознавая, что, пожалуй, именно этого я и хотел.

— Я и вправду очень страдала, — уже спокойно продолжала она. — После твоего отъезда жизнь превратилась для меня в бесконечную череду унылых дней и ночей. Мир стал как мертвая декорация. Дома, машины, люди, деревья… Мне все время казалось, что ничего этого нет на самом деле. Не существует. А иногда начинало казаться, что я тоже не существую. Что и я — декорация к какой-то глупой пьесе.

Ирина, прижавшись ко мне, заплакала.

— Прости, прости… — стал я покрывать быстрыми поцелуями ее лицо, чувствуя губами соленые слезинки, катившиеся у нее по щекам.

— Ни за что не прощу, — всхлипывая, говорила Ирина, однако же, отвечая на мои поцелуи. — Ни за что. Как ты мог так жестоко поступить? Почему ты тогда уехал?

Почему?.. Я и сам частенько задавал себе этот вопрос. В сущности, я ведь вовсе и не уехал. Я убежал. От этого захолустного города, от своего трусливого детства, от матери с ее мужьями, ну и, конечно, от Ирины, которой я почему-то должен был отомстить, а отомстив, не почувствовал в душе никакого удовлетворения… Это уже потом, гораздо позже, я понял, что поменял провинциальное шило на столичное мыло. Баварин ведь по большому счету прав — везде одно и то же. Но семь лет назад, стоя в коридоре мчавшегося в Москву скорого поезда и высунув голову в окно, я ощущал чуть ли не душевный оргазм от сознания, что впереди меня ждет другая, прекрасная жизнь, наполненная головокружительными приключениями и волнующими острыми переживаниями. Так я тогда думал.

Сейчас я уже так не думаю.

Ничего этого я Ирине говорить не стал. А сказал:

— Я был просто дурак, — что по сути тоже было верно.

Иру вполне устроило такое объяснение моего предательства. Тем более, что я лежал рядом с ней, словно и не было долгих семи лет.

«А может, их и в самом деле не было?» — подумал я. Может, мне все это приснилось? Или они были в какой-то другой жизни. Параллельной… Впрочем, я не стал углубляться в метафизические дебри. А опять занялся с Ириной любовью.

— Не могу, не могу, не могу, — тяжело дышала Ирина. Ее голова свесилась с кровати, и длинные распущенные волосы метались по полу. Наконец ей удалось получить разрядку, и она, счастливая и расслабленная, улеглась головой на подушку. — Принести, пожалуйста, мои трусики, — попросила она.

Я сходил в прихожую и в ворохе нашей одежды отыскал бледно-розовые трусики. «Как странно, — подумал я, глядя на них. — Еще вчера я был готов чуть ли не топиться из-за Ксении. А сейчас я вспомнил о ней лишь постольку, поскольку у нее были точно такие же трусики».

Ирина, включив верхний свет и надев трусики, прошлась по комнате.

— Как я тебе? — спросила она, поворачиваясь в разные стороны, будто манекенщица на подиуме.

— Высший класс! — показал я ей большой палец» — Ты совсем не изменилась.

— Да, как же, не изменилась. — Ирина подошла к зеркалу и стала внимательно себя разглядывать. — Ну, вообще-то тело у меня еще красивое, — сделала она вывод. — Несмотря на мои двадцать пять лет.

— Подумаешь, двадцать пять лет. В этом возрасте все только начинается.

— Что все?

— Хотя бы наша прерванная любовь.

Ирина вернулась к кровати и, присев, пристально посмотрела мне в глаза. — Ты, правда, вспоминал меня?

— Мужчина никогда не забывает свою первую женщину.

— Ах ты, плагиатор! — Она схватила меня за шею и принялась шутливо душить. Я начал шутливо сопротивляться. Постепенно наша борьба перешла в любовные ласки. Наклонившись ко мне, Ирина в долгом страстном поцелуе всосала мой язык к себе в рот. Мне даже больно от этого сделалось. Больно и приятно.

И в очередной раз мы растаяли в объятиях друг друга.

30

Хотите — верьте, хотите — нет, но мы не вылезали из кровати четверо суток. Не вылезали бы и дольше, но возвращался из Москвы Журавлев. Поэтому на пятый день я, нехотя одевшись, пошел домой.

Баварин и мать завтракали.

Маститый кинорежиссер сидел на кухне совершенно по-домашнему. В моих тапочках и своем темно-синем халате.

— Приятного аппетита, — сказал я.

— Угу, угу, — закивал Баварин, прожевывая пельменину.

— Есть будешь? — как ни в чем не бывало спросила мать, словно я не исчезал на четыре дня, а вышел на минутку купить сигарет.

— Спасибо. Не откажусь.

Она поставила на стол еще одну тарелку с пельменями.

— Так вот и обманывала меня все время, — прожевав, сказал Баварин, обращаясь к матери.

— О чем речь, если не секрет? — поинтересовался я, обильно поливая пельмени кетчупом.

— Да рассказываю Светлане о своей неверной жене. Это ж кем надо быть, чтобы с негром… — опять завел он старую пластинку.

— Между прочим, Евгений Петрович, — прервал я его стенания, — вы в прошлый раз так ничего и не сказали о моем сценарии.

— Чего тут говорить? Отличный фильм может получиться.

— А как он вам с точки зрения литературы?

— С точки зрения литературы можно было и получше написать.

Баварин принялся помешивать ложечкой в своей чашке.

— Совершенству нет предела, — ответил я, несколько уязвленный его замечанием.

— Верно. Да я не про то. Понимаешь, сынок, ты показываешь, что умеешь писать. А ты не показывай. Ты пиши!

— Успокойся, милый, — примирительно сказала мать. — Расскажи лучше что-нибудь о кино. Вот кто твой любимый русский режиссер? Ну, кроме тебя самого, разумеется.

— Из русских кинорежиссеров я больше всего люблю Спилберга! — раскатисто захохотал Баварин и тут же, поперхнувшись, надсадно закашлялся.

Мать принялась заботливо стучать его по спине.

…Вечером того же дня вернулся из Москвы Журавлев. Но на наших отношениях с Ириной это уже никак не могло отразиться. Мы вновь стали любовниками, что было неизбежно. И теперь встречались в мастерской матери. Мать окончательно забросила свою работу над сказками Андерсена, с головой погрузившись в суровую прозу жизни. Поэтому мастерская была в полном нашем распоряжении. Диван, оставшийся от первого (или от второго) отчима был, конечно, похуже и поуже журавлевской кровати, но нас это мало волновало.

Как-то раз мне позвонил Журавлев и попросил зайти к нему на работу, в телецентр.