След ангела - Олег Рой

Довольный собой, он потер рукой подбородок и с победным видом оглядел ребят. Те сидели задумавшись, не отрывая глаз от полированной крышки стола, словно на ней перед ними только что разверзлась вся бездна человеческой премудрости. Конечно, дело было совсем не в этом, не таким уж супероткрытием стало для них услышанное… Но все-таки оно заставило каждого задуматься. И подумать о той девушке, кого они отнесли бы к четвертой категории. Или о тех девушках. Может, у Левы или Темки их было несколько. А вот у Саньки всего одна. Ни деревенская Анюта, ни Наташа-Каша в принцессы никак не годились. В лучшем случае — в любовницы.

Каждую неделю теперь, по понедельникам, средам и пятницам, Санек провожал Лилу в музыкальную школу (после занятий домой ее подвозил папа на машине). Сане было доверено нести виолончель — на удивление легкую, в громоздком сером блестящем футляре с металлической окантовкой. Пятнадцать минут они шли пешком до площади, потом ехали на автобусе три остановки через путепровод, в район Машиностроительных улиц, и там еще минут десять до музыкальной школы имени Шнитке.

Хотя всего за два-три часа до этого провожания они сидели в классе совсем рядом, но вечернее настроение и тон беседы сильно отличались от дневных. Тут они были, кажется, старше и всегда почему-то печальнее. Будто возникшее между ними чувство (назовем его любовью) тревожило их и даже пугало.

Часто они подолгу молчали, только порою обмениваясь взглядами, улыбаясь в ответ на улыбку друг друга.

Или же Лила рассказывала какие-то глупости про музыкальные дела. Например, что «виолончель» в девятнадцатом веке была словом мужского рода, и поменяли его на женский потому, что у нее из всех инструментов самая женская душа. Про партию виолончели говорят, что она в оркестре самая темная.

Или про то, что бывают виолончели детские — «четвертинки», — с такой Лила начинала в шесть лет, еще в Саратове. Сейчас у нее «половинка», но пора бы переходить и на настоящую, взрослую — рука это уже позволяет, — и она показывала Сане свои длинные, гибкие и, как он уже знал, сильные пальцы.

Или про то, как знаменитый виолончелист Пабло Касальс каждый день занимался не меньше шести часов. «Если я хоть один раз пропущу эти занятия, говорил маэстро, — то на следующий день замечу разницу в технике игры. А если два дня подряд пропущу — то эту разницу заметят и мои слушатели».

Или про то, что у знаменитого Казановы главной любовью его жизни была какая-то таинственная красавица, дама высокого происхождения, которая странствовала от одного королевского двора к другому. И притом божественно играла на виолончели. И теперь исследователи пытаются вычислить, кто же такая была та загадочная виолончелистка.

Ну, последняя байка хоть чем-то интересна…

Ни на темных улицах, ни в залитом серым светом салоне автобуса они ни разу не поцеловались, словно строгий виолончельный футляр мешал им обнять друг друга. Попрощавшись с Лилой на ступеньках музыкальной школы, Санек возвращался не спеша, вразвалочку. Выйдя из автобуса на конечной остановке, он, как правило, сворачивал на условный пятачок в углу площади — на тусу, как говорили ее завсегдатаи.

В седьмом часу вечера, когда на тусе появлялся Санек, там уже толкались человек пять-десять. Как правило, это были ребята от пятнадцати до двадцати лет, учившиеся в школах, колледжах или уже нигде не учившиеся и не работающие. Вилась возле них и мелюзга, но этих здесь за своих не принимали. Санек был младше большинства завсегдатаев, но ростом выше чуть ли не всех.

Со стороны парни с тусы выглядели на редкость одинаково. Все в темных куртках, широких джинсах или штанах от тренировочных костюмов, в разношенных кроссовках. Многие в круглых вязаных шапочках, которые не снимут теперь до весны. В руках початые бутылки пива или жестяные банки с алкогольными коктейлями. И лица у всех почти одинаковые — круглые, курносые, лопоухие, с глубоко посаженными глазами, с низкими лбами и недоразвитыми подбородками.

Подходя к месту тусовки, Санек непроизвольно сутулился и придавал лицу такое же выражение, как у всех здешних парней: замкнутое и мрачное, мол, меня не трожь, как бы хуже не было. Подойдя, бросал басовито:

— Всем привет, с кем не здоровался!

Многие его знали по кликухе и отзывались:

— Здорово, Сазон!

С некоторыми он здоровался за руку.

Доставал сигареты, зажигалку. Не спеша закуривал — и почти всегда кто-нибудь да стрелял у него курево:

— Дай сигаретку!

— Постучи о табуретку, — был неизменный ответ. Но сигаретку Санек всегда давал.

Покуривал молча. Прислушивался, о чем говорят.

Новичка бы эти разговоры немало напугали: он подумал бы, что попал на самое алкогольно-криминальное дно Москвы-матушки. Но Санек давно уже понял, что вся эта похвальба о многодневных пьянках, многолюдных драках, о разгроме палаток и дере от ментов — все это (или почти все) — пустой ребячий треп. В настоящую шпану эти мальцы-огольцы еще не выросли. Хотя и очень спешили вырасти.

Еще одной любимой темой были «машинисты». Так они называли ребят с Машиностроительных улиц — улицы эти располагались за путепроводом, с Первой по Четвертую. Тот район считался рабочим, почти быдловским — в отличие от их микрорайона, ставшего за последние десять лет благодаря активному строительству комфортабельных жилых домов с улучшенной планировкой и дорогими квартирами если не элитарным, то, по крайней мере, престижным. Вражда между микрорайонами тянулась десятилетиями, передаваясь от поколения к поколению. Надписи аэрозольной краской «Мочи машинистов» кричали со стен и там и тут.

Иногда ребята с тусы, подвыпив как следует, сбивались в кодлу и отправлялись на трамвае через мост мочить «машинистов». Доставалось каждому подростку, которого они встречали на пути. На следующий день рассказывали о своих подвигах во всех живописных подробностях. Несколько лет назад Санек пару раз участвовал в этих боевых вылазках — ничего особенного. Что может быть особенного, когда ватага подростков берет какого-нибудь мальца в ноги, то есть, окружив и сбив на землю, пинают его ногами, стараясь попасть туда, где побольнее будет? Ничего интересного в этом нет. Так что с разборками он быстро завязал.

Иногда Санек искал на тусовке Киселя. Не то чтобы искал — но каждый раз спрашивал, не видал ли его кто. У парней был на это заготовлен нехитрый набор ответов. «Кисель пьет по-черному у своей герлы на хате». «Кисель парится в ментовке». «Кисель попал на бабки, хачики его на счетчик поставили, он на дно лег». «Кисель на юг подался, дурь привезет». Ну и, может быть, еще что-нибудь, такое же завиральное.

Если не верить ни одному их слову (а Санек и не верил), то общаться с этими ребятами было несложно и даже приятно. Саня чувствовал, что он такой же, как они, — взъерошенный, нахохленный. С подозрением глядящий на окружающую жизнь, от которой приходится каждый миг ждать подвохов и неприятностей. Потому, наверное, эти ребята и казались, и хотели казаться такими неприметными и одинаковыми — каждый рассчитывал, что любая возможная беда минует именно его и ударит в соседа, а бед этих им грозило немало. Кто-то из них в скором будущем сядет на иглу, кто-то пойдет на зону, кого-то пырнут ножом в пьяной ссоре на кухне, кто-то уже ближайшей зимой по пьяни заснет на лавочке в парке и замерзнет насмерть…

Как и каждый из них, Санек надеялся на одно: что его минует худой жребий и он проживет ближние опасные годы тихо и незаметно. Со временем остепенится, станет совсем взрослым дядькой и будет тогда с недовольством сторониться всей этой малолетней шпаны.

А пока за бессмысленными разговорами с легко соскальзывающими с губ матерками, за бесконечными: «Дай стольник! Я на мели». Санек чувствовал себя здесь среди своих. Ему и самому было странно, какая широкая, легко растяжимая была его жизнь. В ней находилось место и для Лилы с ее непослушными прядками густых черных волос, с полудетскими, как он уже понял, сравнивая ее с Анютой, поцелуями. И место для сумрачных друзей-приятелей с тусы, которых, между прочим, знать не знали ни Белопольский, ни Залмоксис, ни тем более Гравитц.

Хорошо было стоять среди этих крепких парней, глотать горький дым и слушать, как какой-нибудь Губон или Михей заливает:

— Мля буду, своими глазами видел объявление: «Требуются мужчины и женщины разного возраста для работы на открытом воздухе. Достойная оплата». Мне-то в лом. А у нас сосед из семнадцатой квартиры пошел. Работка — не бей лежачего: обслуживание дурилок (так они называли игровые автоматы, только недавно исчезнувшие с улиц Москвы). Набирали нарочно разных людей, чтоб могли смотреться как простые прохожие. И зацени, что они делали? Выдавали каждому монетки — вроде простые пятирублевики, но внутри у них — типа магнитики. Когда такую монетку бросаешь в автомат, он без вопросов показывает тебе пять одинаковых цифр и высыпает в лоток приз — аж целый килограмм монет. Тут надо поохать, поахать — во, блин, счастье-то привалило! А монеты — в сумку. И будто домой пошел. Но на самом деле невдалеке стоит тачка, там свои люди сидят, монеты сдаешь, везут тебя на следующую точку. Главное — подходить тогда, когда вокруг лохи пасутся, чтоб у них на глазах выиграть. Вот так и получается, что и монеты сливают, и лохам завидки. Не кислая работка!