Патент «АВ» - Лазарь Иосифович Лагин

class="p1">– Весьма сожалею, сударь… – сказал Карб. – Мне, конечно, непростительно, но…

– Мы с вами виделись каждый день во время вашего пребывания в Париже, – продолжал напоминать ему незнакомец, – в Женеве, в Венеции, в Валенсии, в Кептауне, в Лондоне и Монте-Карло, в Праге и в Калькутте…

– Вы не должны на меня сердиться, сударь, – сокрушенно промолвил Огастес Карб, – но я все-таки никак не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь с вами встречался. Я попросил бы разрешения задать вам один вопрос.

– Спрашивайте, – сухо согласился незнакомец. Он был слегка обижен, словно его отрывали от приятного развлечения.

– Я хотел бы узнать, возвратился ли из поездки мой патрон?

– Вы очень по нему соскучились? – иронически фыркнул незнакомец.

– В этом не было бы ничего удивительного, сударь, – произнес Огастес тоном, почти не отличавшимся от благородного. – Я имею честь служить его секретарем уже свыше шести лет.

И тогда незнакомец воскликнул:

– Я вас не узнаю, Карб! Где ваша прославленная точность? Теперь уже сентябрь, а вы пришли ко мне впервые в субботу четвертого мая, то есть по крайней мере шесть лет и четыре месяца тому назад…

– Патрон?.. Господин Аврелий?! – воскликнул Огастес Карб, и такое неподдельное удивление отразилось на его фарфорово-белом румяном лице, что Аврелий Падреле не выдержал и самодовольно расхохотался.

Даже на невеселом лице его дамы на мгновение показалась улыбка.

A пока господин Падреле-младший наслаждался давно предвкушаемым эффектом, Огастес Карб вспомнил наконец кого ему напоминала изменившаяся физиономия его патрона: не хватало только бакенбард котлетками для полного сходства с его прадедом Урией, сыном основателя фирмы, портрет которого украшал кабинет Примо Падреле. И, кроме того, Карб успел восстановить в памяти все свои реплики во время предшествовавшего разговора и с удовольствием удостоверился, что они должны были убедить Падреле-младшего как в преданности его секретаря, так и в том, что он стал совершенно неузнаваем.

Вслед за этими приятными соображениями Огастесу, однако, пришло в голову, что, кроме голословного заявления незнакомца и, возможно, чисто случайного сходства с одним из давно умерших руководителей фирмы, он еще покуда не имел ни одного действительно достоверного доказательства того, что перед ним именно Падреле, а не самозванец.

– Боже мой! – воскликнул тогда Огастес Карб с предельным простодушием, которое он был в силах изобразить. – Боже мой! Вот уж никогда бы не подумал, чтобы человек мог за какие-нибудь полтора месяца измениться до полной неузнаваемости! Я не удивляюсь теперь, если окажется, что рассосался без следа и шрам на вашем пальце!

Речь шла о шраме на большом пальце левой руки, оставшемся после того, как восьмилетний Аврелий, решив самолично очинить карандаш, порезался до самой кости. Этот порез стоил его гувернантке места и дальнейшей карьеры.

– Ну, это вы уж слишком много требуете от науки, – вступился вдруг за науку господин Падреле. – Шрам, конечно, остался. Но он мне по-прежнему нисколько не мешает. И родимое пятно осталось. Помните, вы еще как-то приняли его за кляксу и предложили стереть носовым платком?

И он многозначительно, как делал все касающееся его персоны, продемонстрировал своему секретарю полукруглую серебристую полоску шрама на пальце и родимое пятно за правым ухом.

– Боже мой! – снова воскликнул преданный Огастес. – Силы небесные! То-то обрадуется ваш братец, господин Примо! То-то будет ему сюрприз ко дню рождения!

– Специально так и задумано, – доверительно поведал ему Падреле-младший. – И Примо узнает об этом только послезавтра и только из моих уст. Я полагаюсь на вашу скромность, Огастес.

Огастес молча наклонил голову, подчеркнув тем самым, что его скромность сама собой подразумевалась не только его характером, но и его служебным положением.

Аврелий Падреле подробно расспросил Огастеса о здоровье своего старшего брата и со счастливым лицом выслушал заверения о полном его благополучии. Потом, представив Карба своей невесте Беренике Мишелли, он с гордостью удачливо начинающего дельца сообщил своему секретарю, что у него есть на примете одно сказочно выгодное дело, которое в год-два может удвоить и даже утроить капиталы фирмы, а вложить надо будет для начала сущие пустяки: миллионов пять-шесть. Во всяком случае, не больше десяти. Правда, возникли кое-какие шероховатости, но он берется все уладить.

Но как Падреле ни был упоен собственной особой и деловыми планами, он не мог не заметить, что Огастес Карб хочет, но никак не может решиться задать ему какой-то вопрос.

В другое время он бы меньше всего с этим посчитался, но в данный момент он был счастлив и ему хотелось проявить небольшую внимательность к своему преданному секретарю.

– Ну, говорите, говорите! – подбодрил он Огастеса. – Вы, кажется, хотите о чем-то меня спросить?

– Чистое любопытство, сударь, – смущенно промямлил господин Карб, зная, что для его хозяина нет большего наслаждения, чем смутить зависящих от него людей каким-нибудь внезапным вопросом. – Уверяю вас, сударь, чистое любопытство… Если это, конечно, не секрет… во сколько обошлось вам это чудо?

Вопрос Огастеса Карба послужил поводом для нового приступа смеха у господина Падреле и притом такого сильного, что на него обратили внимание во всем огромном зале ресторана. Лицо у Падреле налилось кровью, он задыхался, кашлял, стонал, вытирал слезы, проступившие на его зеленовато-серых глазах, с трудом переводил дыхание и снова кашлял.

– Вы никогда не поверите, Огастес! Черт меня побери, если этому вообще кто-нибудь сможет поверить!.. Приготовьтесь разинуть рот!.. Это мне не стоило ни гроша.

– Ни гроша?! – страдальчески воскликнул Огастес, чувствуя, что ему не хватает воздуха. – Вы не должны так шутить со мной, господин Аврелий!

Береника удивленно глянула на продолжавшего хохотать Падреле и презрительно пожала плечами. Этого еще не хватало! Человек лжет, забывая, что она присутствует при разговоре.

– Я нисколько не шучу, милейший Огастес! – победоносно подтвердил Падреле. – Если не считать расходов на поездку и питание, то ровным счетом ничего. Нуль!

И он розовой, очень гладкой ладонью описал в воздухе круг для пущей убедительности.

– Понимаете, – начал он более спокойно, отдышавшись после последнего, приступа смеха, – понимаете, сначала мы сторговались с доктором на ста тысячах…

Будь Падреле не так увлечен рассказом, он заметил бы, что Беренику передернуло, когда он применил слово «сторговались» к тому, чего она была свидетельницей в тот, казавшийся сейчас таким далеким вечер.

– …Сорок девять тысяч я обещал внести наличными, а остальные выслать из Города Больших Жаб по возвращении. Все шло тихо, спокойно… Жил я в собачьей конуре, но не жаловался… А в самый последний день мы расплевались с доктором из-за какой-то чепухи. Доктору вдруг загорелось удариться в амбицию. Что-то я не так, как ему хотелось, без должного трепета, отозвался о его коллегах. Ваша воля, почтеннейший, ставьте себе своих богов