Реальная жизнь - Имоджен Кримп

коридору в одну из распевочных комнат без окон и оставил одну, а через двадцать минут вернулся. Повел по другим коридорам, наконец остановился, постучал в дверь, из-за которой донеслось: «Да-да, впускайте»; и вот – дышать ровнее, выпрямиться, плечи развернуть – я вошла внутрь.

Жюри сидело в глубине, под лампами лежали ноты.

– Имя?

– Анна.

– Что будете петь?

– Арию Русалки. «Месяц мой».

Во рту пересохло, и я испугалась, что не смогу взять ни одной ноты. В голове начали роиться мысли, которые для артиста верная погибель: а что, если… Дыши. Постарайся заглянуть внутрь себя. Увидеть мышцы, грудную клетку, диафрагму – свое живое тело, и как дыхание превращается в звук, как движутся губы, язык, произнося слова языка, на котором я не говорю, зато пою. При первых звуках фортепиано срабатывает рефлекс: едва начав петь, я перестаю замечать жюри. Я научилась этому, ведь если поешь для слушателей – смотришь на них, пытаешься до них достучаться, тронуть их своей песней, – тебе никогда не удастся создать нечто настоящее. Нужно, наоборот, уходить в себя и уводить их за собой. И вот я стою посреди пространства, которое сама для себя выстроила. Вспоминаю слова Анджелы: «Русалка большую часть оперы молчит. Пой так, словно это последняя песня в твоей жизни». И я пою о том, что месяц на небе сегодня такой большой, словно ненастоящий, а неподвижная вода подобна темной глади стекла. Об ожидании чего-то особенного, о неутолимой жажде, о том, чего хочу больше всего на свете, хочу так сильно, что это желание причиняет физическую боль, словно кто-то тянет меня за волосы или царапает ногтями по спине.

Подхожу к жюри, отвечаю на вопросы, и: «Большое спасибо, Анна. Мы с вами свяжемся». Я пожимаю им руки и чувствую сладостное облегчение, ведь по тому, как они улыбаются, всегда понятно, прошел ты испытание или нет.

* * *

Небо в Лондоне тяжелое и белое. Вернувшись, я почувствовала себя так, будто сижу в больничной палате без окон, дожидаясь очереди на анестезию. Но в квартире у него всегда уютно, особенно когда за окном темно и все здания освещены.

– Ну, мои поздравления, – сказал он.

– Спасибо.

Сразу после прослушивания мне написали, что я прошла отбор. Я получила письмо, когда возвращалась на «Евростаре» в Лондон.

Макс помог мне снять пальто и убрал его в шкаф, где висели черные и темно-синие костюмы и рубашки в пакетах из химчистки, белые, голубые и розовые. Другой одежды у него, казалось, нет.

– Ну как тебе Париж?

– Я там уже была, – сказала я. – Давно, правда. Париж как Париж – я его толком и не видела. А тебе там нравится?

– Ну как сказать – парижане вечно прикидываются, что не понимают мой французский, – ответил он. – Хотя, без ложной скромности, он у меня приличный. Но один-другой промах – перепутал род или слегка ошибся в форме прошедшего времени, и собеседник уже делает вид, будто вообще не понимает, что я хочу сказать. Будто я несу полную околесицу. Так что да, на примере Парижа я охотно верю, что в национальных стереотипах есть доля правды. Француженки в шубках. Пудели. Но в общем-то, – добавил он, – там неплохо. У меня, кстати, шампанское есть. Сунул в морозилку довольно давно. Наверняка уже холодное.

– Ох, спасибо. Не стоило, правда…

– Мы же празднуем, разве нет?

Он откупорил бутылку, разлил шампанское по бокалам, и мы уселись на диван. Он расспрашивал о прослушивании, интересовался программой фестиваля и тем, почему мне так важно принять в нем участие, и я с удовольствием объясняла. Пока я говорила, он держал мою руку у себя на коленях и поглаживал костяшки пальцев.

Мы выпили по бокалу, и он сказал, что я могу налить себе еще, а он пойдет в душ – мол, не успел принять его после тренажерного зала.

– Хорошо, – сказала я. – Только, Макс, я тогда на полном серьезе сказала, что верну тебе деньги. За поездку. Я не забыла.

Я уже вовсю искала способы их добыть. Написала Марике, выразила готовность выступать на любых благотворительных ужинах, какие предложат. Обходилась без обеда и стащила из туалета консерватории пару рулонов бумаги. Поначалу мы с Лори дома пользовались рулоном хозяев, но миссис П. заявила, что мы расходуем слишком много. В чем-то она была права: если у Лори во время месячных заканчивались тампоны, вместо того чтобы купить еще пачку, она пихала в трусы много слоев бумаги, и я переняла у нее эту привычку. Теперь миссис П. прятала туалетную бумагу у себя в спальне и брала с собой столько, сколько ей было нужно.

Макс стоял, уткнувшись в телефон, который занимал все его внимание.

– Что? – спросил он. – А, да не переживай. В этом нет необходимости. Я часто мотаюсь в Париж по работе. Сегодня утром записал твою поездку на рабочий счет.

– Что, серьезно? Разве это честно?

– Для банка эта сумма не более чем погрешность, – ответил он. – Не волнуйся.

Макс ушел в душ, а я достала из холодильника шампанское, налила себе еще бокал, взяла со стола пробку и сунула в сумку.

Он пробыл в ванной всего минуту, потом оттуда донеслось «черт», и он вышел. Почти раздетый, в одних трусах.

– Ты не могла бы… – проговорил он. – Если тебе нетрудно… там, понимаешь…

Вид у него был такой, словно ему нехорошо.

– Что там такое? – спросила я.

– Паук, – выдохнул он.

– Паук? Погоди, ты что, боишься пауков?

Макс сел на диван и сделал глубокий вдох, словно человек, который только что стал свидетелем страшной аварии и теперь хочет стереть любые воспоминания о ней.

– Зачем ему столько ног, – пробормотал он.

– Ты шутишь?

– Что? Конечно, нет. С какой стати! Слушай, я просто… Ты не могла бы… Ты как к ним относишься?

– Да никак. Пауки и пауки.

– Пожалуйста, – проговорил он, косясь на дверь ванной, – сделай с ним что-нибудь.

– Хорошо.

Я даже не сразу разглядела его. На дальней стене душа, величиной с двухпенсовую монетку. Я слегка подтолкнула его, чтобы он залез мне на пальцы, и аккуратно сомкнула ладонь.

– Что ты сделала? – спросил он. – Ты его убила? Точно? Он точно сдох?

– Я собираюсь его выпустить.

Макс посмотрел на мою руку и все понял.

– Черт возьми, – прошептал он. – Да ты рехнулась! У меня в квартире сумасшедшая! Ты вообще в своем уме?

– Да он совсем малыш!

Он завороженно смотрел на меня, будто перед ним стоял ребенок с пистолетом в руках. Мне это даже доставляло некоторое удовольствие.

– Откроешь мне дверь? – спокойно попросила я.

– Не двигайся. Стой где стоишь.

В