Запрет на любовь. Книга 1. На грани - Сюзанна Брокманн

– Что такое ТПД? – перебил Роджер.

– Это такое военное сокращение. Оно означает «Типовой порядок действий». А сегрегация, это когда белые и черные нарочно разделяются. Ну, например: вот этот туалет только для белых, а другой – поменьше и погрязнее – для цветных.

– Ну и дерьмо, – сказал Роджер.

– Да. В этих письмах вообще много странного. Они все – и Мей, и дедушка, и бабушка – называют темнокожих «неграми» или «цветными». Просто тогда так называли афроамериканцев, и это не считалось обидным. Я, когда первый раз прочитал, то пристал к бабушке, типа: «Бабуля, ты что, расистка, раз называешь дедушку "негром"?». А в бабушке вообще нет ни крошки расизма. А слова – это просто слова. Она однажды сказала мне, что если в детстве все говорят тебе, что небо голубое, то, понятное дело, когда ты вырастешь, тоже станешь называть его голубым. Но если небо спустится на землю и скажет тебе, что хочет, чтобы его называли, например, «лазоревым», а слово «голубое» кажется ему обидным, тогда надо сделать так, как оно просит. Даже если до этого ты всю жизнь говорил «голубое».

– Мой отец говорит слова и похуже, – признался Роджер. – А если я выругаюсь, то он лупит меня, пока не устанет, а потом сам ругается точно так же, будто с Богом обо всем договорился. – Он потряс головой, словно отмахиваясь от осы. – Не хочу о нем говорить. Читай дальше.

– «Но когда мы поднимаемся в небо, и проклятые немцы пытаются сбить и нас, и бомбардировщики, которые мы сопровождаем… Разве тогда пилоты этих бомбардировщиков не считают нас равными?» Ну, вот и все. Дальше он прощается и просит бабушку написать ему, как чувствует себя Мей, потому что она тогда уже сильно болела.

– Знаешь, а твой дедушка сказал, чтобы я называл его «дядей Уолтом», – поделился Роджер. – Как ты думаешь? Это нормально? Ну, в смысле, что не «мистер Гэйнс»?

– Конечно, нормально, если он сам тебе сказал.

– Он на войне был настоящим героем, да? – Роджер пошевелился и тут же невольно сморщился от боли.

– Да, – согласился Ной.

Роджер помолчал, разглядывая фотографию Уолта и его эскадрильи.

– Я горжусь, что знаком с ним, – сказал он, наконец. – И что знаком с тобой, тоже.

Ной испугался, что сейчас заплачет, и, хоть и знал, что Роджер не хочет говорить о своем отце, все-таки спросил:

– Он тебя опять будет бить за то, что ты к нам ходишь?

– Не знаю, – ответил Роджер, и Ной понял, что он врет.

– Знаешь, может, тогда тебе лучше не приходить, пока он дома? Ты же говорил, он часто уезжает…

– Мне нравится ходить к вам. – Теперь уже Роджер еле сдерживал слезы. – А его я ненавижу.

– Я тоже, – кивнул Ной. – Когда мне исполнится восемнадцать, я хочу поступить на флот в отряд «морских котиков», а потом приехать в Форт-Уорт и разобраться с твоим отцом. Я не собираюсь его бить – это будет, как будто я опустился до его уровня. – Так всегда говорил дедушка: «Не опускайся до их уровня». – Но я напугаю его так, что он в штаны наложит.

Роджер захохотал, а потом все-таки заплакал. Но он-то, конечно, притворялся, что не плачет, – просто свернулся комком и закрыл лицо руками.

Ной не знал, что делать.

И сделал то, что делал всегда, когда не знал, что делать, – бросился за дедушкой.

Уолт почти прибежал в комнату, припадая на больную ногу, но когда увидел лицо Роджера, остановился как вкопанный и еле слышно застонал.

Он подхватил мальчика на руки, и в этот момент Роджер, с залитым слезами лицом, действительно, казался маленьким мальчиком. Потом Уолт опустился на диван, усадил его к себе на колени и обнял. Он слегка покачивал Роджера, гладил по голове и бормотал, что все хорошо и что у Роджера есть место, где он всегда будет в безопасности.

Потом он притянул к себе всхлипывающего Ноя, усадил его рядом и тоже обнял, и так они довольно долго сидели втроем.

– Что мне делать? – спросил наконец Роджер каким-то тоненьким голосом. – Я не хочу притворяться, что вы мне не друзья, до тех пор пока он не уедет. Но… я его боюсь. Я трус.

Ной замер, надеясь, что его дедушка тоже понимает, как тяжело было гордому, отчаянному Роджеру признаться в таком.

– Можно заявить в полицию…

– Нет! – твердо сказал мальчик. – Этого я не сделаю. Он мой отец.

– Значит, тебе лучше пару недель посидеть дома… пока он не уедет, – посоветовал Уолт.

– Выходит, он победит? – оскалился Роджер. – Ни за что. Я буду приходить сюда, нравится ему это или нет. Мне наплевать.

– Но мне не наплевать, – возразил Уолт. – И Ною не наплевать. – Он вздохнул. – Ной рассказывал тебе, отчего я хромаю?

Роджер покачал головой.

– Юный Ринго, я поражен! – улыбнулся Уолт. – И я должен поверить, что ты его никогда об этом не спрашивал?

Роджер тоже слабо улыбнулся в ответ:

– Конечно, спрашивал, сэр. Но Ной сказал, что об этом я должен спросить у вас. А я не стал, чтобы вы не подумали, что я невоспитанный. Я думал, может, вы не хотите вспоминать о войне…

– Эту хромоту я заработал не на войне, юноша, – перебил его Уолт и задумчиво потер колено. – Нет, всю Вторую мировую войну я прошел без единой царапины. Я едва не потерял ногу уже после того, как в 1945 году вернулся в Америку.

– В аварии? – подсказал Роджер.

Уолт усмехнулся:

– Можно и так сказать, но это не та авария, которую ты имеешь в виду. Хотя столкновение все-таки было – столкновение разума с невежеством. Понимаешь, когда я вернулся домой в конце сорок пятого, то оказалось, что от моей прежней жизни ничего не осталось и надо начинать все заново. Война закончилась, и черные летчики были больше не нужны ВВС. После стольких лет, проведенных в армии, я опять стал гражданским. И, к тому же, еще и безработным. Моя жена умерла вскоре после того, как я ушел на фронт, а моя дочь, которую я не видел с тех пор, как она была совсем крошкой, жила здесь, в Техасе, в Форт-Уорте, вместе с Дот, лучшей подругой моей жены. Дот занималась опылением полей и даже открыла собственную летную школу, и дела ее шли довольно хорошо. Когда я снова увидел ее, это было, как… – Уолт усмехнулся. – Мы ведь за войну обменялись сотнями писем, но когда она встретила меня, я словно вернулся домой… Ну, скажем так, после этого нам оставалось только немедленно пожениться. Когда о наших планах стало известно, ее семья совсем не обрадовалась. Брак белой женщины и негра в то время и в тех местах был явлением редким и очень нежелаемым. Мы даже подумывали о том, чтобы перебраться в Калифорнию или в Нью-Йорк, но бизнес у Дот процветал, и моя дочка Джолли здесь привыкла жить… А потом братья Дот явились к нам с визитом. Их было трое: двое старше ее, а один совсем молодой. Они пришли и объявили сестре, что семья откажется от нее, если она выйдет замуж за «этого нигера». Им было наплевать на то, что «этот нигер» образованнее, чем все они вместе взятые. Что у него звание полковника авиации, и он несколько лет воевал за эту страну, за свободу и за них. Все равно, выйдя замуж за «Нигера», Дот навсегда опозорила бы семью. Наверное, вы легко можете представить себе, что Дот им сказала, куда послала и что пожелала в дорогу. – Уолт негромко рассмеялся. – В те времена ее словарный запас был таким же богатым, как у тебя, Ринго. Она посоветовала им заниматься своими делами и не лезть к ней. И они убрались из нашей жизни навсегда. По крайней мере, мы тогда так подумали. Но оказалось, что младший брат – ему тогда было не больше семнадцати – не ушел с братьями, а остался. И когда я вышел из дома, чтобы проверить, чем порадует нас к ужину огород, он ждал меня среди грядок. В руках он держал лопату, но мне и в голову не пришло, что он собирается использовать ее как оружие. Я даже не насторожился. Он был еще мальчишкой. Тогда я еще не знал, что из троих братьев он самый опасный. Он подошел, замахнулся лопатой, как боевым топором, и ударил меня по ноге, чуть ниже колена. Лопата была заточена, и он серьезно меня ранил. Кровь просто хлестала, ну, вы, мальчики, и сами такое видели. А он крикнул Дот, что, хоть она и собралась замуж за черного, наплевав на семью, и на стыд, и на то, что все в городе будут показывать на нее – и на них тоже – пальцем, может, теперь она еще раз подумает, перед тем как брать в мужья черного калеку.