Тень каннибала - Андрей Воронин

"Не нужно было мне сегодня ехать в город, - подумал он. - Зачем я это сделал? Помнится, в тот момент мне казалось, что существует какая-то причина для этой поездки, но вот какая? Если бы вспомнить! Может быть, тогда сделалось бы хоть немного легче..." Что же это - начинаются провалы в памяти? Плохо. Это очень плохо - провалы в памяти. Он сейчас не в том положении, чтобы позволить себе роскошь не помнить, где был и что делал.

Это была правда. Он всей кожей, каждым нервным окончанием, каждой клеточкой своего тела ощущал приближение опасности. Охотники шли за ним по пятам, смерть летала над ним, сужая круги, и за каждым углом, за каждым деревом его подстерегала засада. До сих пор ему удавалось уходить от опасности, путая следы, но это не могло продолжаться бесконечно. Это было дьявольски тяжело: думать о вечном, помогать людям обрести покой и гармонию со Вселенной и при этом все время помнить о голодных псах, рыщущих в темноте у него за спиной.

Что ж, подумал он, тут ничего не поделаешь. Такова участь всех, кто несет свет в этот несчастный, погрязший в пороке и заблуждениях мир. Каждый, у кого хватает смелости выпрямиться во весь рост, каждый, кто рискует иметь собственное мнение, собственный взгляд на вещи, обречен. Это нужно принимать как данность, потому что рано или поздно псы настигнут тебя и самый быстрый и свирепый из них прыгнет тебе на плечи, повалит и вонзит клыки в беззащитную шею. И надо приучить себя к мысли, что это будет не боль и ужас, а наивысшее блаженство, доступное человеческому существу...

Ближе к конечной остановке автобус стал постепенно пустеть. Солнце уже скрылось за крышами домов, в салоне стало немного прохладнее. Под потолком загорелись пыльные плафоны, наполнив дребезжащую стеклянную коробку автобуса тусклым грязно-желтым светом. Свежий воздух врывался в открытые форточки, справа за пыльным оконным стеклом все чаще мелькали пятна темной зелени, пока не слились в сплошную полосу пригородного леса - того самого, с которым у него было связано столько приятных, хотя и несколько смутных воспоминаний.

Автобус проехал мимо милицейского "УАЗа", кособоко стоявшего на обочине дороги. Наступал вечер, и псы вышли на охоту - множество дрессированных псов со стальными клыками и когтями, с яркими бляхами на форменных ошейниках и с привычным сознанием своей вечной и неизменной правоты в микроскопических мозгах. Эти были неопасны: со всеми своими пуговицами, лычками, бронежилетами и спецавтомобилями, они были видны за версту, как новогодняя елка на Красной площади. Гораздо опаснее были другие - те, что рядились в овечьи шкуры и, затесавшись в самую гущу тупо мемекающего стада, зорко оглядывались по сторонам, подстерегая добычу.

Он отвел взгляд от окна, запустил пальцы под очки и немного помассировал набрякшие веки. Стало чуть-чуть легче. Казалось, врывавшийся в открытые окна, напоенный ароматами близкого леса воздух - воздух микрорайона, в котором он жил и по собственному разумению творил добро, придавал ему сил, наполняя усталое тело бодростью, а душу - железной решимостью следовать по избранному пути до самого конца.

Он огляделся. В опустевшем салоне автобуса оставалось человек пятнадцать, не больше. Чтобы окончательно взять себя в руки, он пересчитал их по головам. Получилось ровно пятнадцать, и он обрадовался тому, что его первоначальное предположение оказалось верным. Все-таки он был на голову выше их всех. Интересно, подумал он, кто из них с такой скрупулезной точностью смог бы с первого взгляда определить количество пассажиров, разбросанных по полупустому салону автобуса? Да никто, ответил он сам себе. Для этого нужно перестать быть бараном и сделаться человеком, а на это они не способны - во всяком случае, без посторонней помощи. Без его помощи. Он свято верил в то, что в краткий миг, предшествующий мученической смерти, каждый человек испытывает нечто вроде озарения, во время которого ему открываются все сокровенные тайны бытия. Все то, чего человек не сумел или не захотел увидеть и понять при жизни, в его последний миг предстает перед ним в одной краткой и ослепительной вспышке. Это мгновенное и всеобъемлющее познание проникает в каждую молекулу умирающей плоти, пропитывает ее насквозь и становится неотделимым от нее.

Размышляя таким образом, он продолжал рассматривать пассажиров. И тогда он заметил ее.

У нее были русые волосы того оттенка, которого невозможно добиться никакими ухищрениями, никакой, самой дорогой и современной косметикой, и глубокие серо-голубые глаза. Еще у нее были очень свежие, по-детски припухлые губы, гладкие округлые щеки и крепкая высокая грудь, вызывающе приподнимавшая тонкую ткань простенькой блузки. Круглые, великолепной формы колени были целомудренно сведены вместе, а молочно-белые точеные ноги были стройны и длинны как у топ-модели. Лет ей было что-то от восемнадцати до двадцати одного, и она напоминала готовый вот-вот распуститься розовый бутон - свежий, полный сил, но от рождения обреченный на неминуемое увядание и смерть.

Она была хороша - настолько хороша, что он зажмурил глаза за темными линзами, давая ее образу немного отстояться в мозгу.

Пока он укрощал беспокойного демона своей фантазии, автобус вдруг замедлил ход и остановился. Зашипел, вырываясь на волю, сжатый воздух, двери протяжно заскрипели и лязгнули. Потом эта какофония повторилась в обратном порядке, автобус зарычал разбитым дизельным движком и медленно возобновил движение.

"Остановка, - подумал он, не открывая глаз. - Дьявол, как я мог забыть?! Это же не скорый поезд, а всего-навсего рейсовый городской автобус, делающий остановки возле каждого столба. Что ж, - решил он, - так тому и быть. Значит, не судьба. Мы еще встретимся. Обязательно встретимся, потому что мир тесен, а наш уютный микрорайон еще теснее. Главное, что я ее увидел и запомнил. Ее нужно разыскать. Ей просто необходимо помочь, потому что позволить этому совершенному во всех отношениях, прекрасному и чистому созданию превратиться в тупо жующую, заморенную бесконечными родами корову с отвисшим выменем было бы настоящим кощунством".

Он осторожно открыл глаза и едва не задохнулся от прихлынувшего теплой волной счастья: она по-прежнему сидела на своем месте, глядя в черное окно на проплывающие мимо огни микрорайона с таким видом, словно там, за темным стеклом, происходило что-то крайне значительное и важное. Ее узкие ладони мирно лежали на обтянутых короткой юбкой стройных бедрах, как две присевшие отдохнуть пугливые белые птицы. В маленьких, плотно прилегающих к красивому черепу ушах острыми искорками поблескивали сережки с прозрачными камешками. Тонкие брови были красиво изогнуты, а хрупкие плечи вызывали острое желание защитить это словно сотканное из вечернего воздуха создание от житейских невзгод и целых морей грязи, которые поджидали ее в ближайшем будущем.

Он перевел дыхание. Муторное дремотное состояние вдруг прошло, словно его и вовсе не было. Он был бодр и свеж и отлично понимал, чем вызвана эта волшебная перемена. Он принял решение и знал, что теперь все будет хорошо по крайней мере, на сегодняшний вечер. В обдумывании деталей не было нужды - он целиком полагался на свой инстинкт, который его еще ни разу не подводил. В такие моменты он всегда ощущал себя не совсем самостоятельным, словно кто-то огромный, невидимый и обладающий высшим разумом уверенно управлял его мыслями и поступками, положив ему на плечо бесплотную, но невероятно сильную ладонь. До тех пор, пока эта ладонь покоилась у него на плече, с ним просто не могло случиться ничего плохого. Он был надежно защищен; он был избран.

Автобус, погромыхивая, скрипя и устало клокоча двигателем, вкатился на широкую асфальтированную площадку автостанции и замер, напоследок вздохнув пневматическим приводом дверей. В этом вздохе чудилось облегчение.

В открытые настежь дверные проемы тянуло вечерней прохладой и запахами разогретого за день асфальта и близкого леса. Откуда-то - скорее всего, с ближайшего пруда - доносились заливистые трели лягушачьего концерта. Последний красноватый отблеск заката догорал за шестнадцатиэтажными пластинами микрорайона. Доехавшие до конечной остановки пассажиры вытекли из открытых дверей, словно вода из поднятого со дна моря корпуса затонувшего корабля через пробоины в бортах, и растворились в наступающей ночи. Выходя из автобуса, он подумал, что раньше до конечной доезжало гораздо больше народа. Времена изменились, и теперь многие предпочитали покидать автобус на одну-две остановки раньше, чтобы не идти в темноте по лесной тропинке, которая пользовалась дурной славой. Это было забавно, поскольку большинству из них ничто не угрожало: он просто не стал бы об них мараться.

"Да, - подумал он, - времена изменились, и, как всегда, не в лучшую сторону". Теперь его в любой момент могли остановить и обыскать. Впрочем, электрошоке? - это все-таки средство защиты. Помилуйте, господа, как же без этого?! По району бродит маньяк, которого вы никак не можете поймать, а у меня нет ни малейшего желания попадать в желудок каннибалу. А перочинный нож - он и есть перочинный нож. Даже у обозленного постоянными неудачами, сто раз одураченного мента вряд ли повернется язык назвать эту игрушку холодным оружием. Конечно, орудовать остро отточенным кухонным ножом или охотничьим тесаком не в пример приятнее и намного удобнее, но жизнь не стоит на месте, и тому, кто хочет выжить, приходится приспосабливаться к переменам.