Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Строил ее Альфред, и там — каменные своды, вспомнил Филип, но тут же спохватился:

— А стены выдержат такую нагрузку?

— Придется укрепить опоры, тогда выдержат.

«А он действительно все предусмотрел», — вновь подумал про себя Филип.

— И во что нам это обойдется?

— Ну конечно, строительство встанет дороже, да и все работы мы завершим не раньше чем через три-четыре года. Но на казне монастыря это особенно не отразится.

Это решение нравилось Филипу все больше и больше.

— Значит, нам придется ждать минимум год, прежде чем мы сможем пользоваться алтарем для службы?

— Да нет. Камень или дерево — все равно раньше следующей весны мы к потолку не приступим. Кладка верхнего яруса окон должна затвердеть, прежде чем ставить крышу. Деревянный потолок мы бы закончили на несколько месяцев раньше, но в любом случае не раньше будущего года.

Филип взвешивал все «за» и «против». Выбирать приходилось между преимуществами каменного купола и недостатками этого проекта из-за его дороговизны и сроков. Но если дополнительные расходы предполагались в будущем, то выигрыш в надежности был немедленным.

— Думаю, твое предложение придется обсудить на собрании капитула, — сказал Филип. — Но я лично тебя поддержал бы.

Альфред поблагодарил и ушел. А Филип молча смотрел ему вслед, размышляя о том, надо ли искать нового мастера на стороне.

Праздник урожая в Кингсбридже удался на славу. С раннего утра в каждом доме напекли хлеба — муки было у всех вдосталь. Те, кто не имел своей печи, шли к соседям, многие воспользовались монастырскими печами. Помогли и два городских пекаря — Пегги Бакстер и Джекэт-Новен. К полудню воздух настолько наполнился ароматом свежего хлеба, что все горели одним желанием — поскорее его попробовать. На лугу за речкой накрыли столы, выложили на них пышущие, с румяной корочкой караваи, и горожане ходили вокруг, любуясь этой красотой. Какого хлеба здесь только не было! С фруктами и специями: сливовый и виноградный, имбирный и сахарный, луковый и чесночный и еще, и еще… Булки и буханки всех цветов — зеленые, подкрашенные петрушкой, желтые, запеченные в яичном желтке, красные, цвета сандалового дерева, фиолетовые, цвета лакмуса, — и самых невероятных форм: треугольники, конусы, шары, овалы, пирамиды, цилиндры, тонкие длинные палки, восьмерки… Самые искусные хлебопеки принесли калачи в форме зайцев, медведей, обезьян, драконов, над столами высились домики и замки из хлеба. Но самый красивый каравай, по общему признанию, удался Эллен и Марте: точная копия собора, который строился по проекту Тома.

Горе Эллен было безграничным. Ночи напролет сердце ее разрывалось от боли, и никто не мог облегчить ей страдания. Даже сейчас, через два месяца после трагедии, она выглядела изможденной, когда-то красивые глаза ввалились, вокруг обозначились черные круги. Изо всех сил они с Мартой старались поддерживать друг друга и сегодня, увидев творение своих рук, почувствовали нечто вроде утешения.

Алина долго и внимательно рассматривала каравай Эллен. Она тоже дорого бы сейчас заплатила, чтобы хоть немного успокоиться, прийти в себя. Пока же у нее все валилось из рук. Дегустация уже шла вовсю, а она по-прежнему ходила вдоль столов, равнодушно взирая на происходящее. Строить себе новый дом ей до крайности не хотелось, пока Филип не прикрикнул на нее, а Альфред не привез леса и не выделил людей в помощь. Питалась она в монастыре, но часто вовсе забывала о еде. Даже когда ей вдруг приходило в голову что-то сделать по хозяйству — сколотить ли из старых досок лавку, замазать ли речным илом трещины в стене или смастерить капкан для птиц, — она тут же теряла всякое желание, потому что ее обуревали неотвязные воспоминания. Каких трудов стоило ей наладить свою торговлю, и как неожиданно, в одночасье, все это обратилось в прах. Жизнь ее текла монотонно: вставала поздно, потом шла в монастырь поесть; если чувствовала, что силы на исходе, часами сидела на берегу реки и, вернувшись, с наступлением темноты засыпала прямо на полу, подстелив соломы.

Несмотря на свое полное безразличие ко всему, она прекрасно понимала, что сегодняшний праздник — не более чем самообман. Да, город был восстановлен, каждый вновь занимался делом, как и прежде, но недавнее побоище оставило след на всем, и за внешним фасадом спокойствия и благополучия Алине повсюду виделся затаившийся страх. Многие жители испытывали те же чувства, хотя старались всячески скрыть это. Мир, считали они, долго не продержится, и скоро все опять будет уничтожено.

Пока Алина безучастно смотрела на горы хлеба, из опустевшего Кингсбриджа прискакал ее брат Ричард. Он еще до пожара покинул город, сражался где-то в войсках Стефана и, вернувшись, был поражен увиденным.

— Какого черта, что здесь произошло? — спросил он, обращаясь к сестре. — Не могу найти собственный дом, город — как чужой!

— Во время ярмарки Уильям Хамлей со своими воинами сжег его дотла.

Ричард, ужаснувшись, побелел. Шрам на его правом ухе стал лилово-синим.

— Уильям, дьявол! — прошипел он.

— Теперь у нас новый дом, на берегу, возле пристани, — бесстрастно сказала Алина. — Люди Альфреда помогли мне. Правда, он намного меньше прежнего.

— Что они сделали с тобой? — Он, не узнавая, смотрел на сестру. — Где твои волосы, брови?

— Сгорели.

— А он не?..

Алина покачала головой:

— На этот раз нет.

Какая-то девушка принесла Ричарду попробовать соленого хлеба. Он отщипнул кусочек, но есть не стал. Вид у него был подавленный.