Гайдзин - Джеймс Клавелл

Дражайшая моя Благословенная Матерь Божья, мы обе знаем, что я лишь пыталась спасти свою жизнь — разве это не правда? Но правда также и то — ах, какое счастье, что я могу говорить открыто и обращаться прямо к Тебе, а не прибегать к посредничеству этого ужасного отца Лео, — но правда также и то, между нами, женщинами, что мы должны каким-то образом избавиться от него и от воспоминаний о тех двух ночах и о том блаженстве, прежде чем они сведут меня с ума.

Райко была раздражена.

— Фурансу-сан, я приму эту частичную выплату, но наше соглашение оговаривало все очень точно, прошу прощения.

— Я знаю. — Андре ненавидел ходить в должниках — для него это была настоящая фобия, — а в её должниках больше, чем в чьих-либо, не только потому, что мысли о сроках платежей по контракту мучили его по ночам, как кошмары, но ещё и потому, что она полностью властвовала над его Хинодэ, и если он не сумеет выдержать эти сроки, она безо всяких колебаний положит конец их отношениям. А тогда он убьет себя. — Скоро можно давать большой платеж. Серьги.

— А, в самом деле? Отлично. — Она улыбнулась. — Отлично. Я полагаю, Хинодэ вам все ещё нравится, все ещё доставляет удовольствие?

На какой-то благословенный миг все тревоги оставили его.

— Она… все, о чем я мечтаю. Больше.

Райко улыбнулась ему странной улыбкой.

— Неразумно быть столь откровенным, друг мой.

Он с чисто французской беспечностью пожал плечами.

— Вы делать мне услугу жизни. Не могу достаточно благодарить вас.

Её глаза прищурились на круглом лице, уже отекшем от саке, хотя вечер едва только наступил. Её макияж был умелым, кимоно — дорогим; вечер выдался холодный, но в её комнатах было тепло, и вся гостиница выглядела приветливо и уютно.

— Я слышала, ваша гайдзинская принцесса совсем поправилась.

— Да. — На миг Андре вспомнил об Анжелике и её неизменной чувственности. — Думаю, она делать хорошую Даму Ночи.

Райко склонила голову набок, не устояв перед искушением принять это замечание всерьез.

— Это было бы очень интересно для меня. Я могла бы устроить для неё лучшие цены — самые лучшие, — многие в Эдо заплатили бы большие деньги, чтобы попробовать такую большую женщину. Я знаю одного торговца рисом, очень богатого, очень старого, ей было бы нетрудно его удовлетворить, который заплатил бы огромные деньги, чтобы быть первым, кто исследует столь диковинные Нефритовые Врата. И было бы очень легко показать ей, как потом снова стать девственницей, neh?

Он рассмеялся.

— Я скажу ей, однажды, может быть.

— Хорошо. Лучшая цена, и полная тайна. Этот торговец рисом… И-и-и-и, он бы заплатил! У неё не заметно никаких других признаков?

— Признаков? Каких признаков?

— На разных женщин лекарство действует по-разному, — объяснила Райко. — Иногда оно может сделать их гораздо более… более страстными и более ненасытными. Иногда оно увеличивает их способность понести от мужчины, иногда вовсе лишает их этой способности. Странно, neh?

Всю его веселость как рукой сняло.

— Вы не говорить мне.

— А это что-нибудь изменило бы?

Подумав мгновение, он покачал головой. Она сделала глубокий глоток.

— Пожалуйста, извините меня, что я говорю о деньгах, но золотой обан больше не покупает столько, сколько золотой обан должен покупать. Наши чиновники обесценили наши деньги, и от этих сыновей обезьяны воняет, как от рыбы на восьмой день, перемешанной со свежими собачьими испражнениями!

— Это так, — согласился он, не разобрав некоторые слова, но уловив суть про чиновников и старую рыбу и разделяя её отвращение к ним. Сератар отказался выдать ему аванс в счет его жалованья, на который он рассчитывал, сославшись на скудность фондов миссии.

— Райко-сан, вы очень умная, подумайте. Должен быть способ нам обоим увеличить обычные деньги, neh? Что мы можем продать?

Она опустила взгляд на стол, чтобы он не мог видеть выражения глаз.

— Саке? — предложила она и налила им обоим. В его честь саке было холодным. Её глаза превратились в щелки, и она размышляла, насколько ему можно доверять. Настолько, насколько кошка может доверять загнанной в угол мыши. — Сведения имеют свою цену, neh?

Это было сказано самым обычным тоном. Он притворился удивленным, в восторге от того, что рыба так быстро заглотила наживку. Слишком быстро? Вероятно, нет. Попадись она бакуфу или он своим собственным хозяевам, конец будет один: мучительная смерть.

Сэр Уильям хорошо заплатит за ценную информацию, Анри ни гроша, — да проклянет Господь их обоих!

— Райко-сан, что происходит в Эдо?

— Правильнее спросить, что происходит здесь? — тут же ответила она, приступая к переговорам. — Война, а? Ужасно! Каждый день все больше и больше солдат стреляют на полигоне, из пушек палят, пугают моих дам.

— Прошу прощения, пожалуйста, говорите медленнее, пожалуйста.

— А, прошу простить. — Райко заговорила медленнее, рассказывая, как напугана вся Ёсивара. Она набросала перед ним интересную картину встревоженного Плывущего Мира, но не сообщила ничего, что и так не было бы ему известно. В ответ он рассказал ей о флоте и об армии, но тоже только то, что, как он был уверен, она уже знала.

Некоторое время они молча потягивали саке. Потом она сказала, понизив голос:

— Я думаю, некоторые чиновники дорого бы заплатили, чтобы узнать, что планирует вождь гайдзинов и на какое время.

Он кивнул.

— Да. Также думаю, наш вождь платит много узнать, какие силы самураев Ниппона, где, кто ведет, про этого тайро, который шлет грубые послания.

Она широко улыбнулась и подняла чашечку из тончайшего фарфора.

— За новое партнерство. Много денег за немного слов.

Он поднял свою чашечку и добавил осторожно:

— Немного слов, да, но должны быть важные слова и настоящие слова за настоящие деньги.

— И-и-и-и, — протянула она, изображая возмущение, — что я, дешевая шлюха, у которой пусто в голове? Без чести? Без понимания? Без связей, без… — Тут она не выдержала и рассмеялась. — Мы прекрасно понимаем друг друга. Завтра в полдень приходите повидать меня. А теперь ступайте и навестите свою милую Хинодэ. Наслаждайтесь ею и жизнью, пока мы все ещё живы.

— Спасибо. Но не теперь. Пожалуйста, скажите, я приду позже. — Он доброжелательно улыбнулся Райко, искренне благодарный ей. — Но вы сами, Райко?

— У меня нет своей Хинодэ, мне не к кому идти, не о ком мечтать, некому слагать стихи, никто не наполнит меня восторгом. Когда-то все было по-другому, теперь я стала умнее, мне нравится саке и нравится делать деньги, делать деньги и саке. Ступайте, — сказала она с грубым смешком, — но завтра возвращайтесь. В полдень.