Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи

связано с Вашим домом и с людьми, которые в нем прежде жили. Пожалуйста, не трудитесь мне его возвращать, для меня лично он не представляет решительно никакой ценности, уверяю Вас. В доме всегда такая масса вещей, которые принадлежали тетушкам и бабушкам. Вчера, например, я заглянула в старый комод и обнаружила там целых шесть книжечек для иголок. Старые, как мир. Им, верно, не менее ста лет. И они принадлежали не бабушке, а бабушкиной бабушке, которая имела обыкновение дарить каждой горничной на Рождество такую книжечку для иголок. Эти она, должно быть, купила на распродаже, так что их хватило бы и на следующий год. Теперь они, конечно, никуда не годятся. Как подумаешь, сколько было лишних трат и как это все печально».

— Старый альбом для фотографий, — сказала Таппенс. — Ну что же, это может быть забавно. Давай-ка посмотрим.

Они сели на диван. Это был типичный для того времени альбом. Многие снимки совсем выцвели, но иногда Таппенс удавалось узнать какие-то уголки своего сада.

— Посмотри-ка, это араукария. Ну да, смотри, а это ведь «Верная любовь». А там вон глициния и пампасная трава. Это, наверное, званый чай в саду или что-нибудь в этом духе. Ну да, вот видишь — стол, а за столом целое общество. И под каждой фотографией — имя. Вот, например, Мейбл. Ну, эта Мейбл не красотка. А кто это?

— Чарльз, — сказал Томми. — Чарльз и Эдмунд. Чарльз и Эдмунд, судя по всему, играют в теннис. Какие-то странные у них ракетки. А вот Уильям, неизвестно, кто это такой, и майор Коутс.

— А вот там… о, Томми, это Мери.

— Ну да, Мери Джордан. И имя и фамилия написаны.

— А она хорошенькая. Очень хорошенькая, как мне кажется. Снимок, правда, основательно выцвел… О, Томми, просто удивительно, что мы обнаружили здесь Мери Джордан.

— Интересно, кто это снимал?

— Возможно, тот самый фотограф, о котором говорил Айзек. Тот, в деревне. У него, наверное, до сих пор хранятся старые фотографии. Нужно будет непременно наведаться к нему.

Томми отодвинул в сторону альбом и начал просматривать дневную почту.

— Что-нибудь интересное? — спросила Таппенс. — Я вижу три письма. Два из них — счета. А вот это, то, которое ты держишь в руках, оно совсем другое. А ведь я спросила, есть ли что-нибудь интересное, — повторила Таппенс.

— Возможно, — сказал Томми, — завтра мне снова придется поехать в Лондон.

— Очередной комитет?

— Не совсем, — сказал Томми. — Мне нужно кое с кем повидаться. Это, собственно, не в Лондоне. Кажется, где-то по направлению к Хэрроу.

— А в чем дело? Ты мне ничего об этом не говорил.

— Мне нужно повидаться с одним человеком, это полковник Пайкавей.

— Ничего себе имечко, — заметила Таппенс.

— Согласен, имя довольно странное.

— Я раньше его слышала?

— Возможно, я говорил тебе о нем. Это человек, который постоянно живет в атмосфере дыма. У тебя есть таблетки от кашля, Таппенс?

— Таблетки от кашля? Право, не знаю. Да, кажется, есть. У меня сохранилась большая коробка еще с зимы. Но у тебя же нет кашля. Я, по крайней мере, не заметила.

— Пока нет, но обязательно начнется, как только я попаду к полковнику Пайкавею. Насколько я помню, стоит пару раз вдохнуть, и тут же начинаешь кашлять. Смотришь с надеждой на окна, постоянно плотно закрытые, однако Пайкавей никаких намеков не понимает.

— Как ты думаешь, почему он хочет тебя видеть?

— Не могу себе представить, — сказал Томми. — Он ссылается на Робинсона.

— Это того, который желтый? Широкое желтое лицо и сплошная секретность?

— Ну да, тот самый, — подтвердил Томми.

— Ну что ж, — сказала Таппенс. — Возможно, то, во что мы сейчас впутались, тоже совершенно секретно.

— Маловероятно, принимая во внимание, что все это происходило — если вообще происходило — давным-давно, даже Айзек ничего не помнит.

— У новых грехов старые тени, — сказала Таппенс. — Так гласит пословица. Впрочем, я не совсем уверена. У новых грехов старые тени. Или наоборот: старые грехи отбрасывают длинные тени.

— Брось ты это. Ни то ни другое не звучит.

— Сегодня днем я собираюсь поговорить с фотографом. Не хочешь пойти со мной?

— Нет, — отказался Томми. — Я, пожалуй, пойду и искупаюсь.

— Искупаешься? Но сегодня ужасно холодно.

— Ничего. Мне как раз и нужно что-то холодное, бодрящее и освежающее, чтобы смыть с себя всю эту грязь, прах и паутину, которые облепили меня, — я чувствую их на шее, на ушах и даже между пальцами ног.

— Да, действительно, это грязная работа, — согласилась Таппенс. — Ну а я все-таки хочу заглянуть к этому мистеру Даррелу — или он Дарренс? Кстати, Томми, тут еще одно письмо, которое ты не распечатал.

— Вот как? А я и не заметил. Ну-ну, это может быть интересно.

— От кого оно?

— От одной из моих помощниц, — ответствовал Томми голосом, исполненным важности. — Той самой, которая все это время разъезжала по Англии, не выходила из Сомерсет-Хаус, разыскивая свидетельства о смертях, браках, рождениях. Ей приходилось рыться и в газетных подшивках, и в документах, касающихся переписи населения. Она отличный работник.

— Отличный работник и красивая женщина?

— Не настолько красивая, чтобы ты обратила на нее внимание, — ответил Томми.

— Очень рада, — сказала Таппенс. — Понимаешь, Томми, теперь, когда ты начинаешь стареть, у тебя вполне могут появиться довольно опасные мысли по поводу красивых помощниц.

— Разве ты в состоянии оценить, какой у тебя верный муж? — горько сказал Томми.

— Все мои подруги постоянно мне твердят, что про мужей никогда ничего нельзя сказать наверняка.

— Просто у тебя плохие подруги.

Глава 5

Беседа с полковником Пайкавеем

Томми пересек Риджент-парк, а потом долго ехал по многочисленным улицам, на которых ему уже давно не доводилось бывать. Они с Таппенс жили когда-то неподалеку от Белсайз-парка, и он вспомнил, как они гуляли в Хэмпстед-Хит, — у них тогда был пес, обожавший эти прогулки. Очень своевольный пес. Когда они выходили из дому, он всегда норовил повернуть налево, на дорогу, которая вела в сторону Хэмпстед-Хит. Все попытки Таппенс и Томми заставить его повернуть направо, в сторону магазинов, обычно оканчивались неудачей. Это была такса по имени Джеймс, в высшей степени упрямое животное. Он растягивался на тротуаре во всю длину своего похожего на сосиску тела, он высовывал язык и всем своим видом показывал, как ему тягостно оттого, что его хозяева не понимают, какая прогулка ему требуется. Проходящие мимо люди обычно не могли удержаться от комментариев.

— Посмотри-ка на эту миленькую собачку. Вон ту, с белой шерсткой. Она похожа на сосиску, правда? А дышит как, бедняжечка!