Твое... величество! Anthology - Галина Дмитриевна Гончарова

же корабле, на котором и приплыл адмирал, оказалось целых шесть двуипостасных.

- Шесть?

Мария пожала плечами.

- Редкость, конечно.

- Разве? – удивилась Анна. – Вот ты, Тина, Мисси, Феликс, и тут еще…

Мария пожала плечами.

- Разве не редкость? Анечка, милая, подумай. Сколько в доме людей?

- Ну… ты, я, Тина, Мисси…

Мария покачала головой.

- Зайка, снобизм – плохая штука. А сколько тех, кто работает на конюшне? Горничных? Садовников? Ну-ка? Те же рыбаки, которые приходят сюда, сколько ты видела двуипостасных среди них?

- Ну… не видела, - согласилась Анна.

Теперь она поняла, о чем говорила мать. Людей много, просто она считала только тех, кто был рядом. Но Тина ведь и ДО встречи с мамой была необычной, Мисси просто последовала за бабушкой, Феликс – отдельный разговор, это же Феликс, Клара и Тим такое пережили… равно, как и исс Шент. А так-то в поместье народа много, просто они иссы, не эрры.

- Понимаешь теперь? И тут сразу шестеро?

- Значит, и сам адмирал человек интересный, и вокруг него тоже люди собираются своеобразные, - Анна хитро поглядела на мать. – Мам, а он тебе нравится?

- Как человек – безусловно.

- а ты ему точно нравишься.

Мария фыркнула.

Нравится, как же! Скажите еще – влюбился! В королеву, которую и видел-то пару раз! Смешно!

- Анна, не путай. Он мне благодарен за вторую ипостась, и смотрит так, как должен. В его глазах я осенена милостью Многоликого, вот отсюда и взгляды.

- Ну, мам! Он на тебя не так смотрит!

- А как? Наискосок? Или по вертикали? Анечка, не надо о таком говорить, если кто-то услышит, нам всем будет неловко.

- А вдруг вы найдете друг друга?

- А папа? – коварно спросила Мария.

Анна вскинула голову.

- Он нас на рыжую дуру променял!

- А если исправится и попросит прощения?

Вместо ответа Анна кинула в мать шишкой.

- Издевайся – издевайся, будешь вредничать – будешь бабушкой.

Мария только фыркнула в ответ.

Испортила она приличную средневековую принцессу, откуда что и взялось? Хорошо еще на гитаре не играет и татушку не требует.

А Рикардо…

Ну зачем она ему – такая? Беременная от другого мужчины, да и замужем, и вообще… ему надо какую-нибудь девчонку лет на десять моложе, и чтобы восторженными глазами смотрела, и вообще…

Шишка полетела в воду.

Не будет она об этом думать! Вот!

***

Хосе Лагос наблюдал за деревней.

Самая обычная деревня, самая обычная жизнь. Люди суетятся. Кто-то за водой идет, кто-то обратно, кто-то дрова колет, дети с горки катаются – в Фардании зимой снежно, и реки замерзают. Не каждый год, конечно, но вот эта зима холодная выдалась.

Хосе устроился поближе к реке.

Есть ему хотелось, голодно было, но в том-то и беда – не мог он через себя преступить! Зайца поймать мог, или птицу какую, падаль из-под снега вырыть, хоть и было ему потом плохо, но оклемался. А вот у людей ничего взять не мог.

Права не имел.

Сейчас украдет он козу… а вы знаете, как сложно ее купить? Вы хоть понимаете, что козье молоко – это шанс на жизнь для детей? Чью жизнь он заберет, сожрав корову или даже свинью?

А уж о том, чтобы покуситься на людей, Хосе и вовсе думать не мог.

Он чудовище, да. Но и человек тоже!

Он не хотел ничего помнить, он с радостью забыл бы обо всем и умчался в лес свободным диким зверем, но…

Нельзя.

Он опасен, он страшен, он НЕ ЧЕЛОВЕК! Он может кого-то сожрать, покалечить, просто ранить… ему нельзя забывать себя до конца! Пусть его убьют, что ж. Но он не причинит людям вреда!

Никогда!

Смирять раз за разом звериную натуру было сложно, зверь ярился и ревел в клетке человеческого разума, ему хотелось ЖРАТЬ!!! Рвать зубами в клочья, глотать сочное кровавое мясо, насытиться и спать… нельзя!

Потому Хосе и засел у реки.

Может, ему удастся утащить чью-то вершу с рыбой? Рыбу не жалко, рыба не будит в нем звериных инстинктов, а если просто утащить сеть… это же не так страшно, правда? Сеть можно и новую сделать! Это дорого, но можно!

А если он сможет сам ловить рыбу и ей питаться, он сможет и смирять зверя.

Сытая тварь спокойнее. С ней управляться легче.

Жаль только, сытым до конца его зверь еще ни разу не бывал.

Хосе смотрел, как катаются на санках дети, на кусках старой коровьей шкуры, и… только он и успел отреагировать, когда столкнулись двое детей. Но если один отлетел достаточно безопасно, в сторону, то второй покатился прямо в прорубленную на льду полынью, в которой бабы полоскали белье, набирали воду…

Мальчишка и вскрикнуть не успел, а черная вода уже сомкнулась над его головой, ударила ледяным холодом, заставила задохнуться, обвила тяжелыми кольцами и потянула вниз, вниз…

Хосе тоже не вскрикнул, да и зачем?

О чем вы?

Мужчина просто прыгнул в полынью. Одним длинным прыжком, с места… никто и разглядеть не успел, что там такое было. И холодная вода сомкнулась над головой зверя.

Человек не выжил бы там. Не смог бы достать мальчишку, которого уже затянуло под лед.

И выплыть не смог бы, и вылезти наружу…

Хосе человеком уже не был. Он был сильнее, быстрее, выносливее… и он справился.

На последних силах добрался до края полыньи, и кое-как, уже чуть не подыхая, выкинул на лед мальчишку.

Сам вцепился в край льда.

Он понимал, сейчас его просто убьют. Ударят чем-то деревянным, вон, хоть и коромыслом, и он уйдет под лед. Или сам отцепится, когда истают последние силы.

Это неважно. Совсем неважно.

Мальчишка дышит, Хосе слышал его дыхание лучше всего остального, и сердце у него бьется, это он тоже слышит. И вот мужчина начал его раздевать, и снегом растирает, все правильно, все хорошо. А остальное…

Он давно мечтал умереть.

Просто это больно. И страшно. И зверь борется до конца, как привык. А человек… человек еще раз хочет посмотреть на небо, на солнышко… рядом с мордой зверя качнулось коромысло.

- Эй ты! А ну, хватайся!

Девица, которая держала коромысло за другой конец, выглядела крепкой и решительной. Кровь с молоком. И взгляд у нее был суровый.