Модницы - Линн Мессина

— Что?

— Я и не знала, что так легко поддаюсь власти толпы.

— Толпы из одного человека, — отмечаю я.

— Да, но если я сама себя могу так завести, то представь, как легко это удастся страстному оратору и десятку сердитых босоногих крестьян с косами. — Она выглядит встревоженно, будто только что поняла, что первая зажгла бы костер в Салеме.

— Что за глупости.

— Вот как? — Она пытается иронически приподнять бровь, но мешает конъюнктивит. Из глаза падает густая капля слизи.

— Поверить не могу, что никто не заметил. Завкорректорской или ответственный редактор должны были отослать тебя домой.

Майя пожимает плечами.

— Я работаю среди чужаков. Никто на меня не смотрит. Половина из них даже не знает моего имени, хотя оно написано на каждом листке бумаги, который я передаю дальше. Они стоят у меня за спиной и говорят «Эй», пока я не обернусь.

— Но у тебя странно красные глаза.

— В очках это не так заметно. — Она надевает очки и показывает мне.

Разница минимальна. Как между Суперменом и Кларком Кентом.

— Как они могут этого не заметить?

— Виг, я могла бы прийти с рогами и горбом, и никто бы не заметил. Я работаю среди чужаков, — говорит она мудрым и усталым тоном деревенского шамана.

Идея расцветает

Петер ван Кессель высок и худ, он нависает над всеми вокруг. Он как собор Саграда Фамилиа над Барселоной — сразу чувствуешь себя двухэтажным особнячком. Лицо худое, щеки впалые, но он красив. У него темно-карие глаза, спокойный, почти немигающий взгляд и аккуратная вандейковская бородка, будто он не может обходиться без родины на подбородке.

— Вот над чем я сейчас работаю, — говорит он, показывая мне несколько набросков со своими фирменными рюшечками. Я понятия не имею, как звучит голландский акцент, но он говорит вообще без акцента, как канадец, только еще и без привычки добавлять «э» в конце фразы.

Интервью с ван Кесселем оказалось очень легко устроить. Джеки не хотела разговаривать с матерью, она дала мне все ее координаты — домашние, рабочие, номер мобильника — и предоставила устраивать все самой. Мне это на руку — выкинуть лишнее звено из цепочки, особенно такое навязчивое, как Джеки. Мадам Гилберт была рада помочь и позвонила своему другу Хансу. Потом друг Ханс позвонил мне, явно в восторге от шанса попасть в «Модницу» — видать, никогда ее не читал, — и охотно назначил встречу.

Теперь этот Ханс стоит у меня за плечом и подчеркивает блестящие детали моделей ван Кесселя — сам создатель стесняется это делать то ли из скромности, то ли из боязни показаться нескромным. В комнате еще два человека — Дези Конран, маленькая женщина с ловкими пальцами, которая быстро шьет юбку, и жена ван Кесселя.

Мы в подвале многоквартирного дома на Нижнем Ист-Сайде. Напротив, через улицу, музей быта, где можно посмотреть на крошечные комнатушки, в которых в начале прошлого века жила семья из десяти человек. За сто лет изменилось не так уж и много. Этот подвал немногим просторнее, и, хотя официально здесь живут только ван Кессель с женой, надо добавить к ним Дези, Ханса и семь пластмассовых манекенов. В итоге очень тесно.

После того как мы несколько часов подряд рассматривали ткани, рисунки, швы и его идеи по поводу следующей коллекции, я предлагаю подняться на поверхность и поесть, В подвале жарковато, пот скапливается у ключиц и стекает к пояснице.

Петер выбирает ресторан неподалеку, что-то вроде столовки, которая всегда забита по вечерам и в выходные. Но жарким августовским днем в три часа все кабинки пусты, и хозяин с рассеянной улыбкой находит нам места. Где-то звучит довольно громкая музыка техно.

— Если следующий показ пройдет хорошо, нам понадобится финансовая поддержка, — говорит Ханс после того, как мы выбрали еду, — но это должен быть кто-то, кому мы все доверяем, кто не будет использовать ткани низкого качества и позволит Петеру осуществлять творческий контроль.

Петер скромно улыбается.

— Не стоит торопиться. Посмотрим, как пройдет ноябрьский показ, а тогда уже, если понадобится, будем беспокоиться о финансовой поддержке.

Все упирается в финансирование. Чтобы получить витрину у Барни, надо сначала найти спонсора, который вложит в тебя деньги. Только тогда ты сможешь производить свои модели, передавать их в магазины и продавать модникам и модницам. Так и создаются лейблы.

Подходит официантка, чтобы принять наш заказ, но я слишком занята царапаньем неразборчивых каракулей в записной книжке, которую уже заполнила набросками из «Метрополитен» и телефонными интервью с прежними коллегами ван Кесселя. Она ждет, и я заказываю гамбургер.

Когда официантка уходит, я спрашиваю, проявил ли кто-нибудь уже интерес, и пока Петер качает головой, вмешивается Ханс и говорит о небольших проявлениях интереса. Все зависит от узнавания. Если пресса и покупатели придут на их следующий показ, то они смогут создать спрос на свою продукцию.

Ханс называет еще несколько групп вкладчиков, и я, слушая его, ощущаю дрожь волнения. Все это — Петер, Ханс, потрясающие модели — куда-то движется. Оно далеко пойдет, а я зашла на первом этаже, когда лифт еще не поехал. Через три месяца или через полгода специалисты будут узнавать имя ван Кесселя и заговорят о нем. Через год он будет делать платья и продавать их в Бергдорфе. Это мой сюжет, и я не хочу его терять. «Модницу» обычно не интересуют моды, если их не носят знаменитости, но я пока не хочу покоряться реальности. Я напишу заявку и подам Маргерит. Идеи уже порхают у меня в голове как бабочки. Я напишу о них статью сейчас и еще одну через год. Я изучу влияние успеха на модельера и его окружение.

Два часа спустя я ухожу от них, переполненная эмоциями. Составляю предложения в уме и мечтаю о невозможном. Мне уже мало писать о росте Петера ван Кесселя в течение года, я хочу писать о нем вечно. Каждый год писать заметку «Год спустя», как в документальных фильмах Майкла Эптида.

Досье Делии

Приходит Делия и говорит о полной поддержке нашего заговора.

— Алекс сообщил мне о вашем плане, — объявляет она громко, вовсе не думая о том, что у стен, тем более у офисных перегородок, есть уши, — и я «за». Можете на меня рассчитывать, если понадобится помощь.

Я прикладываю палец к губам. Прежде всего от нее требуется говорить потише. Хотя Эллисон у себя в ячейке разговаривает по телефону о тушеной баранине («Вот и я так подумала. Я тоже сначала думала, что не понравится. Обязательно попробуй — пальчики оближешь!»), не стоит рисковать. Совсем ни к чему, чтобы Эллисон услышала, как кто-то называет ее план моим.

— Поговорим снаружи, — шепчу я, оглядываясь, чтобы удостовериться, что рядом нет ни Кейт, ни Сары. — Пошли.

Она молча идет за мной по редакции. Я вижу, что ей ужасно хочется обсудить заговор, и, как только мы оказываемся в лифте, она открывает рот. Я обрываю ее, сурово качая головой.

— Прости, что развела такую суперсекретность, но я всегда подозревала, что лифты прослушиваются, — говорю я, когда мы выходим наружу, на солнышко, и садимся у фонтана неподалеку от входа. Вокруг полно других канцелярских крыс в костюмах и галстуках.

— Никогда не извиняйся за чрезмерную осторожность, — говорит Делия, которая два последних года успешно хранила массу секретов от всех своих коллег. — Во-первых, чрезмерной осторожности не бывает. Во-вторых, не знаю, слышат ли нас охранники в вестибюле, но что видят, это точно. Один раз я сняла чулки, пока ехала вниз, и, когда я вышла на первом этаже, они встретили меня свистом.

— А почему не в уборной? — Человек рядом со мной ест остро пахнущий сандвич с тунцом, и я откидываюсь назад, чуть ли не окунаясь в воду, чтобы вдохнуть свежий запах хлорки. Наш фонтан самый простой — ни статуи, ни водопада, ни световых эффектов, способных превратить бассейн во взбесившийся пруд. Когда в Рождество три вялых струи выключают, бассейн осушают и ставят там большую елку, у этого места появляется хоть какое-то очарование.

— Так эффективнее, — говорит она; ее явно не беспокоит запах теплой гниющей рыбы. — Когда получается, я стараюсь совмещать несколько дел, хотя иногда это невозможно по не зависящим от меня обстоятельствам.

Делия не похожа на модницу. Одежда у нее аккуратная, практичная и по доступным ценам — голубая юбка до колен от «Гэп», синяя хлопчатобумажная футболка от «Брэдли», — и в ней не чувствуется стремления быть на гребне модных веяний. Она почти не красится, а длинные густые темные волосы заплетает во французскую косу. При ней всегда большой кожаный дипломат, какие обычно дарят после защиты диплома по бизнесу. Имеется даже позолоченная пластинка, где шрифтом «Гельветика» выгравированы ее инициалы. Делия прямо-таки излучает серьезность и эффективность, и я ничуть не удивлена, что она снимает чулки в лифте, чтобы сберечь время. Удивляет скорее, что ее хоть как-то смутил свист.