Будда из Бенареса - Дмитрий Орехов

— Чем все войны на земле?

— О да! И что бы ни сделал Видудабха твоему Бенаресу, неверно направленная мысль сделает тебе самому еще хуже. Если твой удел — ложные намерения, ты никогда не достигнешь счастья.

— Мне не нужно твое счастье, — твердо и раздельно сказал Девадатта. — Я не хочу, чтобы погиб город, где я родился, и страна, соль земли которой я ел.

— Ты мог родиться в другой стране и ел бы там другую соль… А что, если бы ты родился в Шравасти? Ты бы сам командовал походом на Бенарес и с той же страстью, с какой говоришь теперь о защите города, говорил бы о его разрушении. Любовь к родине, преданность правителю — это пустые слова, Девадатта. Это слова глупцов, далеких от истины. Да, в этом мире порой случаются войны, но мудрый непоколебим, как утес, и взирает на них спокойно. Мудрый знает: царство внутри него, а собственное «я» — единственный господин. Нет другого господина на троне, Девадатта! Кто еще может быть господином?

— Клянусь быком-громовержцем, — пробормотал Девадатта.

— Пойми, брат: у Видудабхи своя карма, у Бенареса — своя. У каждого из людей своя карма, а их совокупность создает карму народа. Сейчас пришел срок платить Бенаресу, потом придется платить Кошале, но не нам с тобой участвовать в этом.

— Ладно, — сказал Девадатта.

Он наклонил голову и вышел из хижины, не глядя на брата.

День обещал быть знойным; в роще стоял сухой стрекот цикад. Девадатта брел по дорожке мимо кустарника, в котором, словно зонты, торчали невысокие пальмы. Чуть в стороне от тропинки росло гранатовое дерево, и земля под ним была увлажнена розовым соком от расклеванных голубями плодов.

За гранатом был небольшой пруд. Юноша встал на колени и напился пахнущей илом воды. На берегу росли пальмы тала, увешанные плодами, похожими на козлиные черепа, и странные деревья с орехами, напоминающими бритые головы. Здесь красовались цветы патали и бутоны кимшуки, алые, как залитые кровью когти тигра. На пруду был один-единственный лотос, но и тот уже почти отцвел.

Девадатте вдруг вспомнился рассказ придворного жреца о том, как бог Индра прятался в лотосе, когда демон Вритра заточил в своем чреве небесных коров. Каждая из коров была дождевым облаком, и на земле началась засуха. Огромный змей возлег на горах, свернувшись в девяносто девять колец, и боги попрятались кто куда. Светло-русый бог Индра, сын пресветлой Адити, вскормленный сомой, приблизился к Вритре, но змей зашипел и разинул пасть. Трепет объял бога; он убежал на край света и спрятался на маленьком лесном озере в бутоне лотоса. С каждым днем Вритра глотал новых небесных коров и распухал все больше. И тогда сияющий Агни, бог очага и священного костра, понял, что еще немного, и Вритра погубит Вселенную. Быстрый, как мысль, Агни промчался повсюду, отыскивая убежища богов. Он уговаривал их вступить в единоборство с Вритрой, но боги дрожали за свои жизни. Наконец Агни отыскал царя богов. «Я сам знаю, что должен сразиться с ним, — ответил ему Индра из бутона. — Но я боюсь, Вритра проглотит меня». И Агни сказал: «Я никуда не уйду, пока ты не пересилишь свой страх». На следующий день Индра осторожно выглянул из бутона и увидел, что Агни по-прежнему сидит на берегу. Так было и на второй день, и на третий. Тогда Индра вылез из лотоса и сказал: «Я готов». Никто из богов не присоединился к нему, только Агни следовал за ним. Индра не дрогнул и железной палицей рассек змею голову. От громового удара содрогнулось небо, коровы-облака вырвались на волю, и на землю хлынули освобожденные потоки вод…

Совершив омовение, юноша отжал мокрые волосы и решительно зашагал к сливовым деревьям. Девадатта знал, что по утрам Сиддхарта в одиночестве гуляет по дороге, ведущей в Раджагриху, а потом долго не выходит из хижины, предаваясь углубленному созерцанию. Сейчас это было на руку ему.

Никто не обратил на Девадатту внимания: молодые отшельники слушали Кимбилу. Тот рассказывал, что ребенком входил в лавки Раджагрихи и брал себе любую вещицу, которая ему приглянулась. За ним по пятам следовал отцовский раб и платил цену, которую называл хозяин. А когда Кимбиле исполнилось семнадцать, отец, первый вельможа при дворе Бимбисары, вдруг перестал давать ему деньги. Махаматре не нравилось, что его сын либо целыми днями бросает в стену ножи, либо не вылезает из квартала танцовщиц. Тогда Кимбила продал своего ездового слона. Вельможа выкупил его и отдал племяннику. Кимбила забрал у двоюродного брата слона и опять продал его. Отец снова выкупил слона, а он снова продал. И только на четвертый раз отец не стал выкупать слона.

Кокалика, слушая эту историю, вовсю хихикал.

— Потом я пришел к отцу и сказал: «Отец, я продал слона, которого ты мне подарил». А отец мне в ответ — дескать, я правильно поступил, что сказал ему правду. Только по его подсчетам, у меня, мол, осталось еще три слона.

Теперь уже смеялись все.

— Он лишил тебя наследства, так? — спросил Яса.

— А вот и нет, — ухмыльнулся Кимбила. — Тогда еще не лишил. Тогда он дал мне денег на паломничество в святилище Сомы, а я решил позабавиться и взял танцовщицу… Тут отец рассвирепел не на шутку. Но потом он встретил Сиддхарту на берегах омовений и сказал мне: мол, если я проведу полгода в учениках у этого добропобедного шрамана, он о старом забудет. По мне, что Сиддхарта, что какой-нибудь Джина, Каччаяна или даже Ангулимала — все едино. Не люблю я этих заумных речей: деяние, недеяние…

Кое-кто из слушателей вздохнул, другие поморщились. Один лишь Яса благодушно улыбался.

— Ты не отшельник, — сказал Кокалика, с возмущением глядя на сына махаматры. — И ты не магадх. В твоей груди сердце шакалихи. Я лучше вплету в косу шипящую кобру, чем назову тебя другом.

Яса покачал головой.

— Постой, Кокалика! Ты несправедлив, ведь Кимбила стал таким не сразу. Я прекрасно помню день, когда его сердце охладело к шраманской науке… Это случилось вскоре после того, как мы повстречали Совершенного на берегах омовений. Помнишь, мы проходили деревню Колиту? Там Кимбила полез за бананом, и обезьяна — понимаешь, противная маленькая мартышка с желтой клочковатой шерстью и красным задом — расцарапала ему нос.

Дружный хохот заглушил брань Кимбилы. Кокалика долго икал, всхлипывал и утирал слезы. Потом он сказал:

— Расскажи про Махавиру, Яса.

Яса пожал плечами.

— А что тут рассказывать? Это странный человек, Джина-Махавира. Часто он поступает не так, как учит сам…

Девадатта понял, что его час настал.

— Надо же, — обронил он, — совсем как наш Сиддхарта.

После его слов повисло молчание. Правда, теперь это было другое молчание, и лица молодых шраманов обратились к нему. Даже Кимбила уставился на него, тупо разинув рот.

— При чем тут наш учитель? — спросил кто-то.

Девадатта смущенно улыбнулся.

— Ну… просто я подумал сейчас, что мой брат Сиддхарта тоже говорит одно, а делает нечто иное.

Кокалика хихикнул, но остальные были серьезны.

— И что же делает Совершенный? — осведомился Яса.

— Тихо! — Девадатта прижал палец к губам. — Вы ничего не слышали.

— А все-таки?

— Хорошо, я скажу… Но не здесь. Отойдем к холму Гаясиса.

С некоторым недоумением все, и даже Кимбила, последовали за ним. Девадатта чувствовал прилив сил. После ночного путешествия все изменилось. Теперь он знал, что говорить и как говорить, причем нужные слова без всякого усилия рождались в его уме. Все эти молодые шраманы, за исключением Ясы, были магадхами, и он готовился сказать им, что учитель — лазутчик шакьев, тайно готовящий завоевание долины Ганги. Нет, Сиддхарта не просто так проповедует недеяние — он сознательно подрывает устои Магадхи. Когда местные кшатрии станут его последователями, шакьи возьмут Раджагриху голыми руками. «Почему ты рассказываешь нам это? — спросят, должно быть, эти глупцы. — Разве ты сам — не шакья?» — «Я родился в Бенаресе, — ответит он. — Сегодня я понял нечестивые замыслы брата и больше не хочу в них участвовать». Потом он уговорит их последовать за ним в Кошалу, где проповедует мудрый учитель созерцания Кашьяпа из Урувеллы, а потом… потом он встанет на пути Видудабхи и заставит его повернуть назад.

Голос был подобен шуму, с которым воздух вырывается из кузнечных мехов. Так говорил только один человек в долине Ганги, и Девадатта этого человека отлично знал.

— Оставьте нас, — приказал Сиддхарта ученикам. — Это касается только меня и его.

Яса и остальные повиновались. Теперь Сиддхарта и Девадатта стояли друг против друга: два брата, два кшатрия из рода шакьев, два отшельника.

— Кажется, ты собирался оговорить меня? — холодно спросил учитель недеяния. Его глаза покалывали Девадатту. — Или ты забыл, что человек, затевающий злое, недостоин одеяния отшельника?