Викинги - Патрик Вебер

Архиепископ сделал круглые глаза и посмотрел на своего служителя с укором. Как можно быть таким бестактным? Не каждый день выпадает честь принимать в Руане такую персону, как монсеньор Баттисти.

— Конечно, мы будем вам повиноваться, — сказал он с пафосом. — А верный и преданный сторож этого храма как раз и займется этим тяжким трудом.

Шарме склонил голову в знак послушания и пошел за ломиком. Ватиканский же посланец меж тем достал из чемоданчика склянку с песком.

Глава 14

Увидев перед собой Штормана, часовой щелкнул каблуками. Он открыл дверь коридора, который вел в камеры подземелья Вевельсбурга. В этой части замка Шторман еще не бывал. Он был удивлен, какая здесь совершенная чистота: ничего общего с тем, как мы привыкли представлять себе тюрьму. Черный орден довел пристрастие к дисциплине и заимствованиям из далекого прошлого до того, что своим казематам придал вид прекрасно ухоженной средневековой башни. На каждой двери красовалось сверху изображение гнутого лука, а на створках — металлические морды разных зверей. Несколько минут Шторман позволил себе развлечься изучением архитектурных подробностей, а затем солдат указал ему на дверь камеры под номером 5.

— Согласно полученному приказанию, заключенному предоставлены стол, стул, бумага и письменные принадлежности, — доложил часовой, а потом прибавил с недовольным видом: — Хотя это все не по правилам.

— Его не надо опасаться, — ответил Шторман. — Господин Харальдсен приглашен сюда в гости.

Офицеру ответил иронический смешок. В глубине камеры смутно виделась фигура норвежца, сидящего за столом. Краем уха он слушал разговор в дверях, но работать притом не переставал. Рука его бежала по бумаге, черный карандаш оставлял строчку за строчкой аккуратным почерком. Всегда уверенный в себе, Шторман почувствовал себя неловко. Он думал, как лучше начать разговор, подыскивал слова. Харальдсен избавил его от неловкости, заговорив сам.

— Не стоит извиняться, — сказал он, не переставая писать и сидя все так же спиной к собеседнику. — Если кого в этой печальной истории стоит ругать, так это меня.

— Вовсе нет! — воскликнул Шторман. — Мое начальство пошло на эти чрезвычайные меры только с целью вашей безопасности.

— Я один во всем виноват, — продолжал скандинав. — Виноват в том, что подумал, будто преступники вроде вас могут иметь дар слова. Глупое тщеславие ученого было польщено, когда я увидел, что моими работами интересуются в самых высших сферах могущественного рейха. Я подумал, что вы стремитесь к прогрессу знания, а оказалось, вы и тут, как всегда, добиваетесь одного: доказать ваше мнимое превосходство, грабя всех остальных без стыда и совести…

Шторман подошел к Харальдсену ближе и заметил: чем ближе он подходил, тем сильнее ученый нажимал на карандаш.

— Я понимаю ваше смятение и даже гнев, — спокойно сказал офицер. — Но идет война, и некоторые решения объяснять не приходится. Здесь ваша безопасность гарантирована, и мы можем продолжить работу.

— Я не буду с вами работать, — отрезал Харальдсен. — Если вы хотите меня допрашивать — сделайте милость. Как тюремщик, вы будете на своем месте. А я посмотрю, до какой степени я смогу выдержать и не проговориться. Кстати, вы дочитали мою рукопись?

— Нет, меня прервали…

— Так верните ее мне! — воскликнул профессор и бросил карандаш на стол.

Он встал и, наконец, встретился с посетителем взглядом. Его лицо было напряжено, на лбу пролегли три большие складки, выражавшие крайнее возбуждение. Прежде он пытался сохранять спокойствие, теперь же был готов на открытый бунт. Он даже готов был впервые в жизни ударить человека, вот только весовые категории с противником у них были слишком разные.

— Отдайте мне рукопись! — продолжал профессор. — Она вам никоим образом не принадлежит. Это результат моей работы. Впрочем, многие подробности, которые я туда вставил, полностью вымышлены. Как я уже вам говорил, я написал сагу по образцу наших древних писателей. Опять все то же тщеславие ученого, который желает нравиться самой широкой публике.

— Лучше расскажите мне о Роллоне, — сказал Штор-ман. — И где окончание вашей книги?

Харальдсен несколько секунд смотрел на него; гнев в его глазах уступил место изумлению. Потом он расхохотался:

— Ха-ха-ха! Я решительно на каждом шагу совершаю открытия. Мне описывали традиционные немецкие допросы как сеансы жесточайшего насилия. А я гляжу на вас в вашей красивой черной, как сама смерть, форме, и мне кажется, что передо мной учительница, которая задает ученику вопросы на экзамене.

— Перестаньте смеяться! — приказал профессору Штор-ман, задетый за живое этой репликой. — Я вполне могу прибегнуть и к другим методам — тогда у вас пропадет охота издеваться над формой СС. Я оставляю вам еще один шанс: расскажите мне о Роллоне и его Божьем Молоте, который у вас упоминается несколько раз. Какова сила этого Молота? И где он находится?

Норвежец не ответил. Он сел на стул, взял карандаш и снова начал писать. При этом он опять повернулся спиной к собеседнику. Шторман был оскорблен. Он подошел к двери и постучал, вызывая часового. Когда тот пришел, офицер обернулся к фигуре за столом и сказал свое последнее слово:

— Не забывайте: эта форма, которая вам кажется такой забавной, — знак моей власти. Хотите вы или нет, вы должны будете мне ответить. И я без зазрения чего бы то ни было прибегну к более жестким мерам.

Дверь затворилась с резким хлопком. Харальдсен выронил карандаш. Он обхватил голову руками и вздохнул. В какое же осиное гнездо он вляпался! Главное — как промолчать, как не выдать того, что он не должен говорить и не успел написать?

Глава 15

Она налила третью рюмку и поставила бутыль на буфет среди банок с компотами и маринованными овощами, потом опять села за стол посредине комнаты, рядом с гостями. Взяла рюмку и подняла, как для тоста:

— Ну-ка, ну-ка, пробуйте-ка эту прелесть: это мой чудный тридцатилетний кальвадос. Он даже в Бретани на рынках известен, — весело сказала Леония. — Боши хоть всю землю до Верхней Вольты и кайенской каторги завоюют — лучше нигде ничего не найдут.

— Спасибо, Леония, — ответил Ле Биан. — А я-то боялся, что обеспокою вас… Очень рад вас опять увидеть. Подумать только, последний раз я здесь был маленьким мальчишкой — плаксой…

Старушка выпила и как будто на минутку призадумалась. Потом ее лицо осветилось улыбкой такой же ясной, как и в прежние годы.

— А я тебя, кажется, припоминаю. Я людей по голосам узнаю. Да и всегда-то я больше на уши полагалась, чем на глаза Как подумаешь, с тех пор, как я ослепла, ничего особенно и не переменилось… Да и вот еще что надо сказать: мои клиенты, когда получат, что хотели, не часто приходят меня навестить. Соседи-то всегда на них будут коситься, что ОІШ ходят к ведьме…