Оливковая ферма - Кэрол Дринкуотер

Нам рассказывали, что в то время все местное население яростно, как это умеют делать французы, выступило против незаконной застройки, но проиграло войну. Думаю, причина такого дружного отпора отчасти кроется в самом обыкновенном расизме. Юг Франции недаром считается главным оплотом Ле Пэна. Здесь бытует сильное предубеждение против иностранных рабочих, а в особенности арабов.

Мы же с Мишелем против арабов ровным счетом ничего не имеем, и мне очень нравятся их заунывные призывы к молитве. Они будят мое воображение, и я представляю себе бредущие через пустыню караваны верблюдов и всадников в белом на великолепных конях. Но скоро голос муэдзина смолкает, и мы возвращаемся на юг Франции, где нас ждет изысканный рождественский ужин.

Утром мы просыпаемся под далекий крик осла и щебетание стайки веселых птичек. Теплое зимнее утро пахнет сосной и свежестью. Солнце янтарно-желтое, будто осенний лист, а море отливает холодным серебром. Такой зимы я еще никогда не видела. Но вместе с новыми удовольствиями она приносит с собой и новые обязанности, которые мы, к сожалению, пока плохо выполняем. За несколько месяцев нашего отсутствия вода в бассейне стала изумрудно-зеленой, а его дно покрылось слоем гниющих фиговых листьев. Конечно же, бассейн нельзя оставлять без присмотра так надолго. За ним надо постоянно ухаживать: сливать воду, прочищать трубы, промывать фильтры и удалять грязь со стенок. Иначе весь вложенный в него труд и средства пропадут даром. Приходится «уход за бассейном» внести первым номером в список самых неотложных дел.

Но я привыкла купаться в любой воде и при любой температуре и сейчас раздеваюсь и смело ныряю в изумрудную воду. Она до того холодная, что обжигает, и я с воплем выскакиваю на поверхность. После купания я, чтобы согреться, как безумная ношусь по саду, и на мои босые ноги налипает по тонне грязи. Поглядев на это, Мишель качает головой и тащит кучу хвороста к камину. Он разводит огромное пламя, и, сидя перед ним, я постепенно оттаиваю. Огонь весело гудит в трубе, а моя мокрая, покрытая пупырышками кожа разглаживается и розовеет.

Зимой вся наша жизнь сосредоточена в просторной гостиной с камином. Здесь в первой половине дня мы обычно сидим за своими книгами и компьютерами. Я, устроившись на подушках поближе к огню, работаю над новым сценарием. Отблески пламени играют на наших лицах и на облупленных стенах комнаты. Нам так хорошо и спокойно в компании друг друга, что работа идет легко и быстро, словно сама собой, а это немаловажно, если мы хотим привести «Аппассионату» в порядок. Ослепленные любовью, мы очертя голову кинулись в это предприятие, очень неразумное для людей, живущих от контракта к контракту. Мы об этом ни чуточки не жалеем — во всяком случае пока, — но только сейчас нам становится ясно, сколько сил, энергии и денег потребует наша оливковая ферма в будущем. Поэтому до самых сумерек мы работаем как одержимые и только на закате выключаем лэптопы, закрываем книги и откладываем карандаши и ручки. До утра они будут лежать рядом с грудой хвороста и напиленных дров. Закат, вечер и ночь принадлежат только нам двоим.

Наша кухня оборудована очень примитивно, и потому рождественский обед мы готовим, как и обещал Мишель, на открытом огне. Когда дрова превращаются в кроваво-красные и оранжевые угли, Мишель помещает над ними самодельную решетку с кусками мяса. Меню у нас довольно скромное: зажаренные на гриле стейки с хрустящим свежим салатом и молодой картофель, круглый и гладкий, как галька, сваренный в медной кастрюльке на маленькой газовой плитке с одной конфоркой. Вместо рождественского пудинга и десерта у нас два вида сыра: рассыпчатый пармезан и мягкий, сливочный сент-марселен, хранящийся в оливковом масле с местными травами. Все это мы запиваем отличным красным бордо, и, кажется, еще никогда в жизни я не ела и не пила ничего вкуснее.

В комнате пахнет гвоздикой, которую я высыпала на остывающие угли, и шкурками съеденных мандаринов. Их аромат пробуждает воспоминания о детстве, о набитых подарками чулках и о том, как нетерпеливо мы их потрошили под наряженной елкой. Мы еще немного сидим перед камином, а потом ложимся спать на свои комковатые матрасы, которые перетащили из будущей спальни поближе к огню. Уже засыпая, мы насчитываем на каминной полке пять гекконов.

— Интересно, они вообще понимают, что мы здесь поселились? — вслух думаю я.

— Конечно. Они ведь стражи этого дома. И нас они тоже охраняют.

Может, в том, что он говорит, есть доля правды. В каждом открытом ящике комода, за каждой дверью непременно обнаруживается геккон, поспешно удирающий от яркого света. Но сейчас они, похоже, немного привыкли к новым жильцам и, пристроившись на теплой каминной полке, празднуют вместе с нами Рождество.

— Наверное, мы уже никогда в жизни не будем так счастливы, — не открывая глаз, шепчу я и сама пугаюсь. Такие вещи нельзя произносить вслух.

На следующее утро Мишелю наконец-то удается дозвониться до мадемуазель Бланко из нотариальной конторы. Она сообщает ему, что документы из налоговых органов еще не получены, да и в любом случае месье и мадам Б. уведомили ее о своем отсутствии в указанное время. Мишель вешает трубку, и мы храбро улыбаемся друг другу, но на душе у обоих скребут кошки. Когда же это все кончится?

Январь — время, когда положено собирать оливки, но к нашим деревьям даже не подобраться сквозь гущу кустов, сорняков и лиан. Весь урожай падает в траву и там потихонечку гниет, а у меня обливается кровью сердце, оттого что такое сокровище пропадает зря.

Я говорю Мишелю, что, как только сделка совершится, надо будет нанять профессионала для расчистки участка. Наверное, больше всего нам подойдет Амар, если мы сможем договориться о цене. Амар родом из Туниса, но на юг Франции приехал еще ребенком. В отличие от многих своих соотечественников, зимой уезжающих на родину, он в Провансе женился и живет здесь круглый год. Конечно, Амар порядочный мошенник, но при этом очень добродушен и общителен. Его круглое улыбчивое лицо похоже на полную луну. Или на блестящий каштан, учитывая цвет его кожи. Однако на этой сияющей физиономии поблескивают проницательные и очень хитрые глазки.

Сразу же после звонка Мишеля Амар заходит к нам. Увы, нам еще неизвестно, что любой иностранец, купивший землю в этом районе Франции, автоматически причисляется к разряду богачей и, следовательно, считается легкой добычей для огромного количества работников, добросовестных и не очень, жаждущих предложить свои услуги. Амар неторопливо обводит взглядом участок, мысленно подсчитывает стоимость этой недвижимости, прибавляет к этому цену старенькой и явно недорогой машины, стоящей у дома, и на основании всего этого прикидывает, как далеко он может зайти. Сумму он называет очень осторожно, словно пробуя ногой холодную воду, но все равно она кажется нам астрономической. Заметив выражение шока на наших лицах, он тут же дает задний ход.

— Но вы же понимаете, это только рыночная цена, cher месье. Для вас я, разумеется, сделаю скидку.

Мишель хмурится, смотрит себе под ноги, чертит ногой туфли линии на песке — словом, имеет вид человека, тщательно обдумывающего предложение. В результате этих раздумий он называет сумму на девяносто процентов ниже первоначальной. Амар заметно оживляется, широко улыбается и охотно вступает в игру. Они с Мишелем с наслаждением торгуются и наконец останавливаются на цифре, которая устраивает всех и составляет одну пятую от запрошенной. Амар жмет нам руки, выпивает стакан кока-колы — как правоверный мусульманин, он не прикасается к алкоголю — и уже идет к машине, как вдруг, вспомнив что-то, останавливается.

— Ээ-э, месье…

— Да?

— Мы же забыли про елку.

Мы и правда про нее забыли и теперь в два голоса извиняемся.

— Да-да, конечно. Сколько мы вам должны? — Мишель достает из кармана бумажник.

Улыбаясь во весь рот, Амар требует за елку две тысячи франков, что при нынешнем курсе составляет двести тридцать шесть фунтов.

Уже начало марта. Только теперь наконец-то установлена дата, когда мы все должны собраться в нотариальной конторе в Грассе, городе парфюмеров, и подписать купчую на дом и землю. Я узнаю об этом, находясь в Англии, где мы репетируем новый спектакль. Премьера должна состояться в пригородном Бромли, потом три недели мы будем играть пьесу в провинции, а затем отправимся в Лондон, и там в одном из театров Вест-Энда она будет идти как минимум три месяца. Дата, назначенная мадам Б. — по ее словам, единственный в ближайшие сто лет день, когда она будет свободна, — приходится на последний понедельник марта, то есть встреча должна состояться через неделю после премьеры в Бромли.

— Я не смогу приехать, — по телефону объясняю я Мишелю, уехавшему в Париж. — Придется мне выписать доверенность на тебя.