Нефритовый слоненок - Галина Востокова

– Немного, но интересно. Ты продолжай.

– Все прекрасно, и тантра обещает наслаждение, равного которому нет в мире. Возможно. Верю. Но слишком дорогой ценой. Нужно отрешиться от всякой общественной жизни. Ничего, кроме любви и медитации. Это мог себе позволить вельможа, у которого нет никаких обязанностей и уйма слуг и денег. Могли позволить себе люди, которым для поддержания жизни достаточно было протянуть руку и сорвать с ветки пару бананов и апельсинов, но не надо кормить кучу голодных детей и трудиться от зари до зари на клочке рисового поля. И прогресс… Ты представляешь, что было бы, если бы все перебрались в теплые пещеры, окруженные садами, и занимались только любовью. Ни электричества, ни машин, ни книг… Вечные счастливчики, которым можно позавидовать, но почему-то не спешишь занять их место. Ведические индусы изучали чувственную сторону любви методично и упорно, как математику, спокойно исследовали ее, создавая науку о наслаждении. Как же говорил этот старик? – Лек потер переносицу, вспоминая слова наставника, и произнес нараспев, измененным тембром: – «Клеветники выставляют тантризм развратом, но это его полная противоположность. Презренен Казанова и все легендарные повесы. Для них пятиминутное чувственное удовольствие приплюсовывается к бесконечному ряду „завоеваний“. Тантра – это прежде всего духовное слияние, когда время перестает существовать, а цвет, звуки и вкусовые оттенки становятся ослепительно яркими, это духовная экзальтация, которой бесполезно пытаются достичь наркоманы и аскеты». Заманчиво, но не для нас. Я сразу это понял. Правда, в тантре меня пленило слияние чувственного и духовного в любви, которое невозможно и не нужно при флиртах и полигамии. Тантра обещает рай только при полном взаимопонимании и равной самоотдаче мужчины и женщины. Это ведь хорошо, да?

Катя кивнула в ответ. Лек пересел к ней ближе и взял ее ладошку в свои руки.

– Учение требует длительной подготовки, чтобы полнее ощутить сочувствие в полном смысле этого слова. Мне пора было уезжать, и я только наспех прослушал некоторые уроки…

– Вместе с Валиндрой? – вставила Катя, отметив в своих словах неожиданно ревнивую нотку.

– Ну, ты же обещала! Да. Я говорил об этом с ней. И только. Но она выросла в стране буддизма. На женской половине дворца. Поэтому и понимала все иначе. Не обижайся. Не лучше и не хуже, а иначе. Ну, говорить дальше? Или я не стану…

– Что ты, милый, извини, я нечаянно. Я больше не буду. – Катя поцеловала его в тщательно выбритую щеку.

– Слушай, – опять увлекаясь, продолжал Лек, – там есть такое упражнение – перемещение «центра сознания» в разные места тела. Например, в запястье. Словно оно растет из черепа. Нужно сосредоточить внутренний взгляд на фалангах пальцев, на кончиках ногтей… И удерживать это ощущение. Ты не испугалась? Непривычно, да? Но интересно. Когда у меня получилось впервые, я ощутил такую легкость!.. Но это не главное. Главное дальше. Нужно почувствовать так не свое запястье или предплечье, а то, как это чувствует близкий тебе человек. Раздвоиться. Вот смотри, я глажу твою руку, я целую твои пальцы и должен почувствовать, как мои руки и губы касаются тебя и как ты ощущаешь мои прикосновения. Тогда если мне хорошо и тебе тоже, то каждому из нас хорошо вдвойне, и если мы вместе вдыхаем аромат розы, то это двойное наслаждение для каждого. Но тут нужна постоянная готовность понять и принять.

– Не знаю, получилось ли бы у меня. Хотя, когда я работала в госпитале, мне казалось часто, что я ощущаю боль других как свою. А вот радость?.. Не приходилось задумываться. Но я постараюсь.

– И мысли должны быть общими.

– Это же невозможно, Лек. Ты, конечно, сможешь меня понять всегда. – Катя на минутку замолчала. «Чтобы кто-то, пусть самый близкий, знал все-все мои мысли? Нет, не хочется. Мало ли что может взбрести в голову! Даже если всегда стараешься поступать так, чтобы саму себя можно было уважать. Пусть будет хоть крошечный уголок сознания свой, и только свой, не подотчетный никому». – А твоя работа? Разве я смогла бы постичь твои мысли в военных премудростях?

– Катюша, дело не в медицинских или армейских терминах, а в самом главном, что связывает и разъединяет двух людей. Я люблю тебя.

В старом городе на холмы карабкались ступенчатые улицы с желтыми деревянными домами. Множество кошек и собак сновали под ногами. Смуглолицые люди в фесках и чалмах спешили по своим делам, пили турецкий – с гущей – кофе, сидя прямо на улицах. Тут же бойкие цирюльники намыливали и брили головы желающих. Город жил открыто. Незашторенные окна ничуть не стеснялись демонстрировать скромную обстановку квартир и выплескивали на улицу семейные проблемы. Но зато турчанок вне домов можно было увидеть только закутанными в покрывала. Сверкнут черные глаза, и не знаешь, старуха ли это или девочка-подросток.

Началась жара. Возле уличных водопроводов и открытых харчевен толпились люди.

Откуда-то потянуло вкусным запахом дымка и жареного мяса.

– Шашлык хочэте? – спросил Хасан, видимо сам проголодавшись.

– Хотим! – в один голос ответили Катя и Лек. Все двинулись на вкусный аромат, обнаружив за кустами жасмина фонтанчик и шашлычника, раздувающего картонкой пепельно-красные уголья жаровни. Катя сполоснула руки под серебристыми струйками и, не доставая платка, стряхнула с них капли.

– Аи, вай, вай! – неодобрительно покачал головой старик.

– Что это он? – удивленно спросила Катя у проводника.

– Пока вы здесь, не стоит стряхивать воду с рук. Просушите их или, если уж торопитесь, вытрите тканью. Где-то рядом шайтан! – Хасан попытался сделать страшные глаза, но они стали просто хитрыми. – Капли с ваших рук отправляются прямо в его пасть.

– А он не мог бы напиться прямо из фонтанчика?

– Нет! – Хасан, словно в испуге, оглянулся и прошептал: – Он питается только крохами, оставшимися от людей, поэтому надо все допивать и доедать…

Продымленные сочные кусочки баранины были вкусны непередаваемо, но после четвертого шампура Катя сдалась:

– Лек, я не могу больше! Можно, я оставлю чуть-чуть шайтану?

– Не кощунствуй! Я и сам наелся. Вон собачка крутится. Осчастливь ее. – И он кинул последний кусочек замызганной беспризорнице. – Куда теперь направимся?

– Я уже отдохнула. Куда глаза глядят. – И они шли дальше по узким переулкам и широким улицам, мимо мелких лавочек и иностранных консульств.

Катя остановилась у готического собора. Припекало солнышко, и сумрачная тишина храма манила прохладой.

– Заглянем?

– Заглянем.

У входа их встретила суровая старуха с жертвенной кружкой, но, когда они опустили туда два франка, старуха дежурно улыбнулась и повела их за собой, говоря быстро по-английски. Катя улавливала лишь обрывки рассказов о железных рыцарях, стоящих возле толстых каменных колонн, о шелковых ветхих серо-голубых знаменах с выцветшими гербами. Заметив напряженное внимание на лице молодой женщины, старуха перешла на французский:

– Мадам, подождите, не наступайте на эту плиту! – Катя шагнула назад. – Это не простой камень. Под ним лежит прах маркиза де Грюе. Говорят, он по числу любовных приключений перещеголял Дон Жуана и, умирая старым холостяком, раскаялся, передал все состояние собору и завещал похоронить себя под плитой храмового пола, чтобы после смерти женщины попирали его прах ногами. Но есть другая версия – он хотел и оттуда глядеть на женские ножки. – Старуха усмехнулась. – А теперь можете встать на плиту и загадать любое желание. Исполнится. Но мужчин, – она кивнула в сторону Лека, – это не касается. Прошу, мадам!

Катя шагнула на камень с надписью, полустертой множеством туфелек, и задумалась. «Все это, конечно, несерьезно. Какой-то местный донжуан! Но если бы и правда желание исполнилось?.. Что бы я хотела? Все хорошо, и я счастлива, наверное, настолько, насколько вообще могу. А Савельев? Где он? Живой? Если он жив, то пусть даже я его никогда не увижу, пусть он где-то далеко… Но пусть он тоже будет счастлив. Я безмерно благодарна Леку за любовь и заботу и желаю счастья другому… Но Леку я отдам все, я постараюсь, чтобы ему было хорошо, а Сереже я могу только пожелать счастья. Пусть будет так!»

Пока они разглядывали иконы особенного письма, с символами, не встречающимися в русских церквах, и витражи – разноцветные узкие окошки, красно-желтые стеклянные стрелки, указывающие вверх, ко всевышнему, – на рядах скамеек появились люди. Прозвучали латинские возгласы, а орган, начав с медленных, тягучих и тихих звуков, набрал силу и, когда Катя с Леком выходили на улицу, проводил их жесткими металлическими аккордами.

– Катрин, сейчас заедем в русское пароходное агентство за билетами в Александрию на завтра. Последний раз на русском пароходе. А по океану поплывем на английском. Надо учить язык, иначе тебе трудно придется в Сиаме.