Затаившаяся змея - Джери Уэстерсон

Криспин поднялся и добрел до окна. Открыл ставень и высунул на улицу голову, вдохнул холодный туманный воздух. Даже сейчас он не мог справиться с тошнотой и сплюнул за окно, избавляясь от появившегося во рту кислого привкуса.

Он знал, откуда этот сон. Из-за Майлза. Майлз вызвал все эти воспоминания, нестерпимо отчетливые. Особенно тот последний день. День, когда его вывели из камеры. Криспин подумал, что идет на казнь, и возблагодарил за это Бога — наконец-то все закончится. Но вместо внутреннего двора, где стояла виселица, его препроводили в большой зал Вестминстера.

Король Ричард, тогда десятилетний и только что ставший монархом, восседал на мраморном троне, с которым его нескладное тело еще не освоилось. Ногами в длинноносых туфлях он еще не доставал до пола, а потому под ноги ему подставили мягкую скамеечку. На гладком лице не было ни бороды, ни шрамов. Маленький вялый рот, маленький подбородок, но молокососом его не назовешь. В глазах его горел огонь. Гнев. Король знал, что тот заговор означал его смерть. В живых никого из заговорщиков уже не было, всех до одного казнили различными отвратительными способами. Оставалось вынести приговор одному Криспину.

Криспин, едва пришедший в себя после неделями продолжавшихся пыток, пошатываясь, дотащился до возвышения, на котором стоял королевский трон. Железные кандалы оттягивали руки, ножная цепь волочилась по полу. Сюрко, порванный и окровавленный, болтался на ослабевшем теле.

Скованно, как деревянная кукла, он опустился на колени, оказывая почтение хотя бы короне, если уж не тому, на чью голову она была возложена.

Перед Криспином встал рыцарь в коническом шлеме, в наплечниках, защищающих и плечи, и шею. Он что-то держал в руках. Только приглядевшись, Криспин узнал этот предмет. Свой меч. Рыцарь извлек его из ножен и поднял.

Что происходит? Его казнят собственным же мечом?

Рыцарь размахнулся — и в воздухе свистнула сталь. Криспин в полной уверенности ждал, что сейчас в шею ему вонзится лезвие меча, однако ощутил лишь движение воздуха, когда рыцарь ударил мечом о каменный пол. Удар отозвался во всем зале. Неприятный звук и порожденное им эхо заставили Криспина вздрогнуть, и вместе с ним вздрогнули все находившиеся в зале. Но меч остался цел. Рыцарь снова взмахнул им, и только с третьего раза конец меча наконец отломился и заскользил по полу.

Повернувшись, Криспин наблюдал за жалким обломком, пока тот не замер в нескольких шагах от него. Криспин поднял голову и затуманенным взглядом обвел переполненный зал. Придворные кавалеры и дамы, все в пышных нарядах; знакомые мужчины, еще более знакомые женщины. Даже его невеста — бывшая невеста. Помолвку расторгли, как только его арестовали.

Все здесь: кто-то разглядывает его разинув рот, кто-то закрыл лицо руками.

Что это, если не казнь?

Рыцарь предъявил шпоры Криспина, сорванные с него задолго до того, как он шагнул во тьму Ньюгейта. Рыцарь бросил эти шпоры на пол, взял булаву и разбил их на части.

Тогда Криспин понял. Его лишают рыцарского звания. У него забрали знаки его статуса — меч и шпоры — и уничтожили у него на глазах, в присутствии королевского двора.

Поэтому он не удивился, когда рыцарь вынул кинжал и разрезал сюрко Криспина, на котором красовался его герб. Сорванное с Криспина яркое, цветов его герба одеяние грудой тряпок легло на пол.

Итак, он больше не рыцарь. И какая тогда разница, умрет он или нет? Его голова присоединится к остальным, насаженным на пики на Лондонском мосту. Части тела будут разметаны на все четыре стороны. Через несколько лет никто о нем и не вспомнит. Никто не произнесет его имени, разве что шепотом, рассказывая назидательную историю. Его разнесут на части, как те безобидные шпоры.

Но хуже всего, он знал, что получает по заслугам. Заговор. Он не сразу решился на это. Мучился несколько недель. Но он был верен Ланкастеру, верен до смерти. И теперь смерть стучалась в его дверь.

Король встал, неуклюже шагнул с мягкой скамеечки и подошел к краю возвышения. Зазвучал его чистый юный голос. Говорил он, презрительно улыбаясь, улыбка Ричарда была непохожа на улыбку его отца, славного воина Эдуарда Вудстокского[16], или его деда, великого короля Эдуарда Виндзора.

— Мы не рады видеть тебя при дворе, Криспин Гест.

Криспин прищурился, моргнул. Свечи, много свечей; за пять предыдущих месяцев он не видел столько света, сколько сейчас разом. Пот стекал с его поседевшей бороды. В большом зале было тепло. В его камере — холодно. Вонь, которую он ощущал, исходила от него.

— По правде говоря, нам было бы приятно увидеть, как тебя казнят вместе с другими изменниками королевства. Но, — Ричард поправил пояс, оттопырил его большими пальцами, — мой дядя, милорд Гонт, умолял сохранить тебе жизнь.

При этих словах стиснутые зубы Криспина разжались, он посмотрел туда, где позади короля справа, почти в тени, стоял Джон Гонт, герцог Ланкастер. С первого взгляда казалось, что он пристально смотрит на Криспина, но вскоре Криспин понял, что Ланкастер смотрит мимо него, поверх его плеча. Он даже отказывался смотреть Криспину в глаза! Это было гораздо хуже насмешек этого ребенка, этого юнца, отбиравшего у него меч. Ланкастер! Криспину страстно захотелось броситься к Гонту, рухнуть перед ним на колени. Разочарование Ланкастера было столь явным. Оно задело Криспина за живое.

Разумеется, Ланкастер принимал участие в заговоре — Криспин по крайней мере так считал. Заговорщики говорили, что Гонт, четвертый сын старого короля, стоял за планом низложения принца Ричарда и собирался сам сесть на трон. Наследником был брат Гонта, Эдуард Вудсток, но он заболел и умер. И тогда, по прямой линии, наследником стал сын Эдуарда Ричард. Однако Ричард был мал. Слишком мал. Ланкастер был лучшим политиком, более опытным, более могущественным, более умным.

А Криспин, который с восьми лет воспитывался в доме Ланкастера, любил этого человека как отца.

Криспин присоединился к заговорщикам, совершенно не думая, знает ли Ланкастер о заговоре, а потом думать уже было слишком поздно.

Он пришел в себя, когда с него сняли кандалы — с рук и ног. Затем рыцарь бросил к ногам Криспина его пояс с кинжалом. Криспин непонимающе посмотрел на них.

Ричард снова заговорил. Его юный голос срывался от усилия заполнить огромное пространство зала.

— Только благодаря нашему бесконечному милосердию ты остаешься в живых, Криспин Гест, только благодаря этому. Мы хотели сгноить тебя в тюрьме. А если не в тюрьме, то изгнать тебя из королевства.

Он глянул на своего дядю Ланкастера. Снова повернувшись к Криспину, он презрительно оттопырил губы. Эта улыбка точь-в-точь походила на гримасу шакала или стервятника, сидящего, приоткрыв клюв, в ожидании жертвы.