Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

из деревянного щитка с подпоркой, и у этого хрупкого сооружения усаживался Всеволод Вячеславович и писал». И далее он упоминает «толстенную общую тетрадь в черном клеенчатом переплете», но только в связи со словарем В. Даля, откуда Иванов выписывал «незнакомые ему слова». Но это со слов самого Иванова. Мы же знаем, что он приспособил точно такую же тетрадь для первой своей самодельной книги «Зеленое пламя», вклеивая туда газетные вырезки своих рассказов. Вторая «книга», с такими же вклейками, называлась просто «Рассказы», но в ней уже были элементы типографского набора – название «книги» и вложенные в нее листы, тоже типографские, где было набрано – внимание! – «По блоку». Как предполагают, это вариант названия самоделки. Значит, горьковское «По Руси» крепко засело в сознании Иванова. Следовательно, не очень понятное слово «блок» должно также ассоциироваться с местностью, набором, «блоком» мест, по которым скитался Иванов.

В «Рассказах» места избираются разные: в «Купоросном Федоте» это таежная деревня, возле согр, в «Анделушкином счастье» – поселок на Черном Иртыше, с горой Лебяжья голова («Киик-Бас»), в «Американском трюке» – «огромная серая степь» и поселок со смешанным русско-казахским населением, в «Дуэн-Хэ – борце из Тибета» – город Зейск со «староверческим населением», в «Гривеннике» – уездный городок, «степь осенью» и поселок немецких колонистов. И они, эти места, будто действующие лица произведений, влияющие на людей и события рассказов. Например, мысль о том, что у него будут «ковры-самолеты и Жар-птицы» купоросному Федоту пришла в сограх. Прийти на представление мнимого «борца из Тибета» могли только «антики» – словно «из 17-го столетия» староверы, законсервированные в заповедном Забайкалье. А неудаче супругов из «Гривенника» явно способствовал «дробный дождь», или «брозь», принесший холод, грязь, отяжеливший багаж, сделавший пение героя «отвратительным». Но какими бы ни были природные и географические условия этих «жизнелюбивых» рассказов, в любом случае это не был город, внушавший Иванову настоящее отвращение. Как в рассказе-этюде «Город ночью». Степень беспокойства, дискомфорта, даже ужаса можно почувствовать в этих вот словах: «Но когда я остаюсь одиноким в городе, когда я во власти темных переулков и душа моя один сплошной длинный и темный переулок и когда только свистяще скачут серые клавиши тротуаров и в страшном, непонятном ужасе безличия кривятся дома, важничая важностью мертвецов, – как точно и умно рассказать сознание моего духа?» Но только ли ночью приходят к автору такие состояния и настроения? Особенно зимой, когда ночь, темное время суток больше светового. Можно говорить здесь о настоящем диагнозе души Иванова, ибо рассказ не был опубликован, и очень похож на запись «для себя», когда сдерживаться нет сил и надо выплеснуть это хотя бы на бумагу. Об этом же говорит другое неопубликованное произведение – стихотворение «Говорили: в вечерних зорях…»

Оба этих лирических этюда (незаконченный «Город ночью» похож на стихотворение в прозе), скорее всего, к книге, ее гармоничному составу и содержанию, не относились. Они были просто «вложены» между ее страниц, как бы сообщая о настроении, в каком она создавалась. И было оно, как мы уже заметили, мемуарно-ностальгическим и во многом «горьковским», ибо Горький в своем цикле «По Руси» тоже вспоминал о своих скитаниях прошлых лет. А тот антиурбанизм, явное неприятие города и всего городского, который отразился в лирических текстах, говорит не столько о городе вообще, сколько о конкретном – Омске. Омске, который вошел в смутные, опасные, порочные времена колчаковской диктатуры, парадоксально сочетавшейся с крайней распущенностью, вседозволенностью какого-то демонстративного оттенка. Такое бывает, как правило, перед чьим-то крахом, гибелью. Об этом говорит очерк «Моль», написанный Ивановым как раз в это «ночное» время года – 23 февраля 1919 г. В нем некий бывший поэт хвастается тем, как спекулирует, выводя из «спекулятивных центров» где-то в Забайкалье или на Дальнем Востоке сигареты, спирт, деньги, не жалея взяток для железнодорожных служащих. Особо отвратительно выглядит один из таких «центров» – станция Маньчжурия, где «в каждом доме лавка, магазин», «две улицы домов терпимости» и т. п. Но «поэт» этот уже не чувствует всей мерзости, в которую погружен и потому легко пробалтывается о том, что в Омске самый дешевый опий, которым хорошо спекулировать. И вообще, «в Омске многое такое есть, что ты, милый, и не подозреваешь». Естественно, что автор, Иванов, до конца болтовню этого «маленького, черненького, бритого» не дослушал. И это город, где он так хорошо начал, с газеты «Согры», и собирался продолжать, готовя сборник пролетарских писателей!

Но в то же время разве не сам Иванов как раз в эту же пору своего «подпольного» существования занимался спекуляцией фальшивыми паспортами, высокохудожественно изготовляя их в своей типографии? Правда, его «бизнес» не имел такого размаха и аморального содержания, был облагорожен поддержкой большевиков, скрывавшихся от колчаковских сатрапов. Куда серьезнее был эпизод с поддельными денежными знаками «председателя банка Антона Сорокина», на которых он значился как «Директор государственного банка Всеволод Иванов». И тут ему все сошло с рук, никто из «банкиров» не пострадал. А героем очерка Иванов неслучайно сделал поэта, процитировав возвышенные строки его «доспекулянтских» стихов, но в итоге окрестив его «молью» и назвав этим словом свой текст. Поэтов, литераторов вообще при Колчаке в городе появилось так много, что в какой-то мере это высокое звание обесценилось, девальвировалось. Особенно эпигонами и графоманами, самозванцами, которых всегда хватает вокруг подлинных талантов. Могла портить и близость власти, верноподданничество, впрочем, зачастую искреннее, но дававшее привилегии, статус в обществе, вольно или невольно использовавшееся в корыстных целях. Вряд ли, конечно, это касалось крупных поэтов, таких как Вяткин или Маслов. Целил ли в кого-то здесь Иванов, в кого-то из знакомых поэтов, кроме Маслова – что надо сразу отринуть, допустим, в И. Малютина из Кургана? И что важнее в «Моли» – дикий разгул спекуляции при новой власти или то, что спекулируют даже уже и поэты и дальше катиться уже некуда?

В Омске поэты собрались замечательные, и вряд ли нужно было Иванову без нужды, лишний раз задевать их, наводить на них тень. В «Моли» Иванов мог объединить черты и характеры Сопова и Славнина, далеко не идеальных поэтов-«близнецов», в один образ поэта-спекулянта. И все это переплетение обид и симпатий происходило при участии или под гипнозом самозваного гения сибирской литературы Антона Сорокина. Л. Мартынов писал в 1970-е гг., что «биографы Сорокина забывают или вовсе даже не ведают, что в беспокойно блуждавшем взоре короля писательского было нечто если не демоническое, то, во всяком случае, дьявольское, шайтанское, или по меньшей мере шаманское». Гипноз продолжался и в 1919 г. Иначе как расценить, например, безропотное принятие предложения хозяина «хорошего»-«нехорошего» дома на Лермонтовской, 28, поступить на работу в колчаковскую газету «Вперед». Хотя пора уже было заметить, что общение с