Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

учителю-воспитателю казачьего пансиона одолеть эту неразбериху. Он и с томской думой, где был сам Потанин, связи не терял, и с казачеством, поскольку сам был казаком, тоже. За то и пострадал: враги думали, что он заговорщик, «опасный человек» (Г. Гинс), не зная, что он прежде всего писатель. Мужество или затмение, героем он был или неудачником – решить невозможно, разделить нельзя. А может, он просто был идеалистом, искателем чудес, как герой его повести «Беловодье» Панфил, нашедший-таки свою волшебную страну. Но сначала умерев. Финал повести поистине удивителен: Панфил, «спокойный и ясный поплыл к тихой обители» по «морю-озеру святому, подступившему к самому холму», когда он «затих». Смерть описывается как радостное, красочное событие обретения мечты. Ему ли, Новоселову, тогда было ее бояться? Может, ее-то и не хватало, чтобы распутать клубок из правительств, партий, министров и амбиций, в который превратилась тогда прогнавшая большевиков Сибирь?

Иванову трудно было понять все эти хитросплетения политики, литературы, тайн чужой души. А может, и родственной, но оставшейся непонятой. По словам его друга Н. Анова, Иванов говорил: «Талантливый писатель… Блестящая повесть “Беловодье”. Жалко его страшно, человек был отличный. Мы с ним дружили». А как не дружить, если были земляками, оба из павлодарских краев (он – из поселка Железинского), и его очерк «Коряков-Кала», как мы предположили, Иванов не мог не читать, знать. Как и другие очерки – о старообрядцах Алтая, ставших героями повести. И если в ней есть поэзия родной Сибири, степной, лесной, небесной, насквозь крестьянской, от быта до утопии, то в очерке есть недоумение. Вернее, сомнение: как относиться к этому уникальному этнографическому феномену, анахронизму дониконовского времени – бережно, изучая, сохраняя, восхищаясь иконами, обрядами, или осудить за изуверство, фанатизм, деградацию, без сожаления распрощавшись с этими воистину староверами? И в этом весь Новоселов – в постоянных колебаниях, «качелях» между полосами жизни, и в большом, и в малом. Красноречивый факт: в эсеровской газете «Дело Сибири», в следующем после того, где было напечатано открытое письмо на смерть Новоселова (25 сентября 1918 г.), номере (26 сентября) Иванов публикует статью или заметку «О кооперативном издательстве писателей-рабочих». О злодейском убийстве там ни слова, кроме нескольких слов о «поднимающей голову реакции». Но уже в контексте другого убийства – книжного дела, «здоровой печати» и «здоровой книги», которые должна возродить демократия, а не реакция, кооперативное издательство писателей-рабочих, а не «спекулянты от печати».

И опять, как в апреле, Иванов ищет единомышленников из среды пролетариев, он просит «товарищей пишущих рабочих прийти на помощь к группе писателей», как когда-то в «Сограх» вербовал новобранцев в свой «Цех пролетарских писателей и художников». О тех, кого сейчас, в сентябре, удалось «завербовать», мы узнаем из его письма Худякову: «Жена, Антон Семен(ович) Сорокин, К. Тупиков, А. Оленич-Гнененко». Правда, двоих можно отсеять: Оленич «сидит», т. е. в тюрьме, а о Сорокине в самом конце письма сообщено, что он «в нашем предприятии не участвует». Еще бы! Ведь в «кооперативной» статье Иванов упомянул его в списке «наемников реакции» с собирательной «неестественно-искривленной физиономией пинкертоно-похабного Хама». Откуда вдруг явился такой антисорокинский выпад, и, наоборот, поддакивание культурничеству Горького, чья «Новая жизнь» к тому времени уже была закрыта? Это, кстати, новое доказательство того, что пьеса «Гордость Сибири Антон Сорокин» была написана весной 1918 г. Там и Горький грызет «орешки культуры», гладит Иванова «по спине “Сборником пролетарских писателей”», крича на него: «Ты куда на культуру – ША!», отправляя Иванова «в конуру», а Худяков и вовсе «жулик», а не поэт, как «сам говорит». Стал бы после такого Иванов писать ему с просьбой: «перепиши стихотворений штук 30–40 для небольшого сборничка». Да и Новоселов здесь жив и здоров настолько, что душит вместе с Вяткиным Сорокина, ныне уже удостоившегося звания «похабного Хама». Собственно, в этом и вся роль Новоселова в пьесе – он «враг Антона Сорокина» и друг Беловодья, куда его «душа просится». В реальности вышло все наоборот: самого Новоселова «задушил» Сорокин, т. е. «реакция», «наемником которой он оказался».

Было над чем задуматься, когда Иванов выбрал эсеров и демократию, задумывая кооперативное издательство «писателей-пролетариев». Ибо в письме Худякову сообщал прямым текстом: «Деньги не нужны, ибо мы их думаем получить от ЦК партии, кооп. организаций и пр.». Той партии тех социал-революционеров, которых не так давно в пьесе саркастически характеризовал: «Рыбоподобные люди с головами сирен и золотыми хвостами», которыми «в критические минуты закрывают глаза». Теперь, в сентябре 1918-го, видимо, глаза открылись и у них, и у Иванова. Конечно, немалую роль в возобновлении контактов с эсерами и Худяковым играл материальный интерес. Так же, как пропаганда кооперации, которой эсеры придавали большое значение. Еще для «Согр» он написал рассказ «Алешкина кооперация» (позже «Алешка»), где взрослые, собираясь на глазах у мальчика Алеши, часто упоминают это слово – «кооперация», и отец говорит Алеше, что она «очень нам поможет, хорошая она», напоит и накормит, а мальчик понял ее по-коммунистически, как бесплатную раздачу. И терпит полный крах. Летом 1918-го потерпели крах большевики, так что рассказ оказался провидческим. Иванов и сам теперь должен был поменять свое отношение к красным, оказавшимся не у дел. В письме А. Неверову он признается, что в те времена «хлопотал об Учредительном собрании для русского народа». И времена эти был сверхкратким периодом правления Директории (о чем пишет в том же письме: «Я заметил Ваши рассказы еще во времена Директории») – переехавшего в Омск из Уфы Всероссийского Временного правительства, преемника Учредительного собрания. Но Директория оказалась недееспособной, будучи буквально поглощенной Временным сибирским правительством с его реакционным продиктаторским направлением. Но надежды, иллюзии, видимо, у Иванова еще были: Директория ведь за Учредительное собрание, в которое он тогда верил.

Велико же было его разочарование, когда вместо укрепления демократии, многопартийности, Директория взяла и закрыла «его» газету «Дело Сибири». Публиковаться в Омске теперь было негде – в следующем 1919 г. посылал, по старой памяти, рукописи в Курган, и несколько рассказов появилось в газете «Земля и труд». А тогда, в преддверии Колчака вспомнил, может, и «Женский журнал», который высмеял в «литературном памфлете» «Как я сотрудничал в “Женском журнале”». И вот что он рассказал. Увидев, что это чистой воды графоманское издание, ведущееся некомпетентными людьми, Иванов начал предлагать туда откровенную чушь: как изготовить пудру из березовой коры или сделать кожу рук идеальной, окуная их «в сосуд с крепкой водкой» и т. д. В итоге герой попал в сумасшедший дом. Но еще примечательнее этой довольно грубой памфлетности участие в «сотрудничестве» Сорокина. Рассказ с этой точки зрения предстает памфлетом не на журнал, а на Сорокина, которого, как написано в начале рассказа, «за дерзкое мужество» он «бесконечно» уважает, а в конце