Приземленный Ад, или Вам привет от Сатаны - Б. Липов

— Бочку рому Наитемнейшему, чтобы впредь не нарушал установленный регламент!

Понятно, заулюлюкали, захороводили пустобрехи! Им что, лишь бы поизголяться, а над кем — все равно.

Прикинул я, кранты, хоть и аллергия мучит, а пить надо. Иначе засмеют, заторкают. Вон сколько злорадствующих!

— Опрокинул бочонок — и ничего! Правда, легкое кружение по телу разлилось, но — это от малой дозы… А Алексашка взахлеб хохочет.

— Молодец, — грит, — Наитемнейший!.. Теперь, для полного счастья, партеечку, в подкидного и — по домам.

Сели играть. И здеся меня повело, подкосило. Не иначе че-то подсыпал в вино… Помню, проигрываю, а Алексашка, знай передергивает карты, да на подпись бумажки сует…

— Завтрева, мол, разберемся, расплатимся. Кто кому и кто чего должен…

Помню, перед тем, как совсем вырубиться, подмахнул я шутошную грамотенку, что, мол, в случае проигрыша, обязуюсь влезть в бутылку.

Пошутил Алексашка! Да…

Просыпаюсь на следующий день, башка разламывается, а Меньшиков, съевший не одну собаку в выколачивании долгов, уже в приемной торчит, аудиенции дожидается.

Сел я за стол, гну рога от бешенства.

— Черт лопоухий, — ругаю себя, — размазня. Ить был чист, как стеклышко. А превратился в кого — в мота!

Короче, зову Алексашку. А он не один заходит, с другами. И прямо с порога:

— Ну, что, — грит, — Наитемнейший бог шельму метит! — Напрямик заявляет. — Всыпал бы я тебе по первое число и — краями. Но — не тот случай. Лишка двиганул, руководитель. Поэтому — отменяется!

В глаза смеется, стервец. И на стол — бац, пачку вчерашних векселей. А там — батюшки мои! — готовая удавка.

Оказывается, перед тем, как последнюю ставку сделать, я весь третий круг продул. А Алексашка поторапливает.

— Давай, — грит, — опохмеляйся ромом и полезай в эту же бутылку. Пока до Антихриста не дошло. Он для тебя, ради такого случая, что-нибудь поинтереснее выдумает…

Покручинился, помозговал я и так и эдак: ан точно — выход один, в бутылку лезти. Победителей-то не судят! А меня, как пить дать, к ногтю и — в расход… Лучше попробую отсидеться.

Хлебнул на прощание хмельного и — упрятался в бутылку… Вот и вся история. Дальше и говорить не о чем… Триста лет, а мож чуть меньше, проторчал в посудине. Один, как перст, пока вы не ослобонили.

Дед закончил рассказ и пригорюнился вновь.

— Да, облапошил тебя Алексашка,… - Яков соболезнующе поводил хвостом. — Слушай, дед. А где же ты йоге обучился? — Черт кивнул на чалму и набедренную повязку тщедушного старика.

— Это, сынок, тоже благодаря Данилычу. Он, когда меня в бутылку определял, грит:

— Держи, Наитемнейший, книги. Свои отдаю, из Нирваны нелегально переслали. Я в них не бельмеса не понял, сплошные каракули. Ни по русски, ни по англицки… А ты — сообразительный. На досуге разберешься.

Джин указал на стопку книг у ног Ахенэева.

— Как в воду смотрел Алексашка! Нужда заставила — разобрался. С грехом пополам. Книги-то индийские оказались… Здорово они меня выручили! Не будь под рукой этих самоучителей — точно бы сдох! А так, — старик с нежностью огладил взором переплетенные в кожу тома, — начнешь медитацией[25] заниматься, глядь — 50–80 лет проскочило.

И, обращаясь сразу к обоим:

— Если не секрет, уж не к думным ли болярам за советом поспешаете? Сколь их помню — муть голубая. Переливают из пустого в порожнее, бьют баклуши и — никаких делов.

Яков заливисто рассмеялся.

— Эх, старина, старина! Совсем ты отстал от времени. В Мафию мы летим! А бояр вот уже лет двести как нет.

— Это еще что за Мафия? — Йог заинтересованно придвинулся к Якову, приложив ладонь к волосатому уху, чтобы лучше слышать.

— Министерско-административный факультатив института ясновидящих.

— Факу — что? — Переспросил старик, — Не понял, родимый. Ушами ослаб.

— Фа-куль-та-тив! — По слогам повторил черт. — Ясно?

— Ясно, ясно… Ишь, как лихо закручено! И за что ж так их, сердешных, обзывать стали. Раньше помягчее обходились, псами да трутнями именовали, жалеючи. Да-а, все течет, все изменяется… Внешне. А суть — одна. Не то ценно, как назовут, а — кто ты есть на самом деле…

Деда распирало желание разузнать о произошедших за время его забутыления изменениях.

— А что, сынок? — Опять обратился он к Якову. — Чай на Земле опять реформы? Давечи посмотрел я, какую нахлобучку Вы моему преемнику учинили. Кажись, плачет по нем бутылка… А?…

— Как знать, старче, как знать… — Яков окунулся в выцветшие глаза «старика Хоттабыча», помолчал и, ни к селу ни к городу, с неожиданной подковыркой, поинтересовался:

— Дедуля! Сколько не маракую, одного не могу понять… Вот ты, вроде бы, чародей, да и в магии понимаешь маленько, и по нонешной должности тоже, не подарок, — джин! Так как это могло случиться, что при таких способностях — из простой бутылки досрочно не выкарабкался?

Приверженец дзена[26] почесал пяткой лоб, жалобно скривился и распустил нюни.

— Что от их проку-то, от способностев, коль стекло — экранирует! — Экс-Наитемнейший хлестанулся непонятно откуда пойманным словцом. Старикашка встал, припал глазами к «экрану» и объявил:

— Кажись, сынки, подлетаем. — Он захлопал белыми ресницами. — Ох, и понастроили за три века: сплошь башни Вавилонские… Куда прикажете приземляться?

Яков тоже впаял рыло в стекло, высматривая подходящее для посадки место.

— Давай, дед, во-он в то окно сквозанем. Попадем, как говорится, с корабля на бал. Прямо на очередное заседание Мафии.

Старичок согласно кивнул, пролопотал какое-то заклинание и — бутылка, заложив крутой вираж, влетела в набитый до отказа актовый зал.

В зале творилось что-то невообразимое.

Шли прения. И, понятно, больше всех упрел докладчик, безуспешно старавшийся увернуться от града несвежих продуктов, порожней тары. Пытающийся утихомирить, переорать бушующую стихию аудитории.

Среди этой, накаленной до предела, атмосферы появление лишнего неопознанного гастрономического объекта с путешественниками осталось незамеченным.

Бутылка уклонилась от рассекающего со свистом воздух яйца, по всей видимости, тухлого, и со звоном впечаталась в стену за спинами находящихся в президиуме.

— Сестра! Поаккуратней с ампулами… Приведите дополнительную инъекцию аминазина.

Окружающий мир предстал в натуральной, озвученной полноте. Члены президиума, скорчившиеся от обстрела за креслами, не обратили внимания на трех, невесть откуда взявшихся, субъектов.

— Тр-рах! Ба-бах! О-ой! — В бровь Якову угодил гнилой помидор.