Непорочные в ликовании - Станислав Шуляк

— Идем-ка со мной, — бросил он Ф., и стал вылезать из машины, напустив на себя ухватки и жесты внезапно повышенного начальника.

В сущности, все это была игра, сплошная игра, игра игр и томление духа, отчетливо видел Ф., но сопротивления оказывать и хотеть не хотел и даже нужным не считал вовсе.

— Если б я был способен сотворить сверхшедевр сознания… — говорил себе он, шагая вслед за приятелем своим. — Но этого ведь нет и в помине.

Ш. непринужденным своим шагом подошел к охраннику, прогуливающемуся возле застекленной двери.

— Сынок, — говорил он. — Первый вопрос: мне сейчас нужно будет отлучиться минут на пятнадцать, и мне будет очень неприятно, если с моим заслуженным лимузином что-нибудь произойдет за это время.

— А второй? — спросил охранник, одних, наверное, лет с Ш., или уж, во всяком случае, ничуть не моложе.

— Второй — и того проще: меня зовут Ш., просто Ш., - уточнил еще он. — И мне нужно повидать Ротанова.

— Какого Ротанова? — спросил все же охранник.

— Ротанова, Ротанова!.. — будто несмышленышу терпеливо втолковывал Ш. — Равиля Ротанова. Ты позвони своему начальству и доложи, что приехал Ш. - ты скажи: просто Ш. - повидать Ротанова.

— Чего звонить-то? — хмыкнул охранник. — У нас сегодня мероприятие, вход свободный.

Ш. на мгновение растерялся, но виду о том не показал.

— А мне не надо твоего мероприятия, мне Ротанов нужен.

— А проходите, — просторным жестом на хромированный турникет пред собою указал охранник. — Если он там, так он там.

— Куда нам идти-то? — спрашивал Ш.

— Идите на второй этаж, в комментаторские кабины. Восточный сектор. Там скажут…

Ш. обернулся к приятелю своему Ф., но на лицах ни того ни другого, не отразилось ничего; буквально, ни тени, хотя уж Ш.-то, конечно, теперь распирала гордость, знал Ф. Они торжественно прошествовали по небольшому вестибюлю, поднялись во второй этаж и зашагали по длинному, изгибавшемуся вокруг поля коридору.

— Отчего ты не спросишь меня, каким я нашел Феликса? — говорил Ш., шагая своею несносной походкой и временами выписывая ногами саркастические кренделя, когда по коридору никто не шел за ними вслед и никто не шел им навстречу.

— Каким ты нашел Феликса? — с послушанием марионеточным Ф. говорил.

Ш. помолчал.

— Суетится старик, — говорил он. — Мельтешит. Девальвируется. Должно быть, возраст…

— Старик!.. — хмыкнул Ф. — Мендельсон лет на пять тебя старше.

— Феликс не годами стар, — Ш. возражал, — но лишь натужными своими рассуждениями.

— Возможно, — со скудной окраскою голоса Ф. говорил. С каллиграфическим своим спокойствием Ф. говорил.

— Старость — будто усыхание древа, — высказался еще остроумец Ш., чернобай с претензиями Ш.

Они все шли и шли. Сначала были раздевалки спортсменов, потом административные помещения, и потом, когда уж приятели замучились идти, добрались они до сектора прессы. Ш. здесь совсем распоясался, он шел по коридору и, стуча в каждую дверь, кричал во весь голос:

— Ротанов! Ротанов! — кричал Ш.

Он распахнул дверь в одну из комментаторских кабин.

— Эй! — крикнул он. — Я — Ш. Я Ротанова ищу.

В помещении были двое, они возились с аппаратурой. Один из них отвлекся.

— Пойдем, — сказал он Ш. — Я провожу.

— А ты оставайся пока здесь, — говорил Ш. приятелю своему.

— Лучше в соседней кабине, — возразил только новый провожатый Ш. — Там никого нет.

Они ушли — Ш. и его добровольный Вергилий, а Ф. перебрался, куда ему было велено. Здесь свет не горел, и был почти полумрак, но Ф. нисколько это не беспокоило. Работали мониторы; хочешь — на поле смотри через приоткрытую фрамугу, хочешь — на мониторы — все едино, Ф. понемногу посмотрел и туда и туда. Трибуны были заполнены на незначительную их часть, человек было около тысячи или полутора тысяч, как предположил Ф., в основном, старички да старухи, подходили еще и рассаживались на свободные места в нижних рядах. Ф. увидел стоящий на поле черный фургон, и возле него прохаживавшихся двоих мужчин, одного грузного и постарше, другого помоложе, бойкого и разбитного. Гальперин машинально старался держаться от Иванова подальше; не потому, что побаивался, просто не совсем протрезвел еще, у Иванова ж, судя по всему, не было ни в одном глазу. Было еще несколько машин и автобус телевидения, бригада телевизионщиков готовилась к съемке, кто-то расставлял камеры, кто-то протягивал кабели. Однообразно мигая синим пронзительным огнем, на поле дежурила машина «скорой помощи».

Ф. сел в кресло перед мониторами и ноги положил на столешницу перед собою, будто янки. Если повезет, он будет сегодня всего лишь зрителем, безразличным зрителем, говорил себе Ф., и пусть бы кто-нибудь попытался вывести его из его незатейливого, неизмеримого спокойствия. Мое собачье соглашательство всего лишь временно, говорил себе Ф., я потом непременно освобожусь от своей бессмысленной покорности. А ныне я пока как безударная гласная: меня можно прочесть и так и эдак, не зная моего подлинного начертания.

Говорил себе Ф.

37

Время было начинать. На поле прибавилось движения; появились четыре полицейских фургона, из одного высыпала горстка солдат внутренних войск, потом к ним прибавились еще бойцы из другого фургона. Меж них похаживал человечек росточка ничтожного, коренастый и в очках, и, по жестикуляции его судя, руководил всем происходящим. Вот к нему подошел другой с длинными волосами, и очкастый сказал что-то длинноволосому, тот оглянулся, махнул кому-то рукой, и из оставшихся фургонов стали выводить людей в наручниках. Бойцы, подталкивая задержанных прикладами карабинов, теснили тех к временной дощатой стенке, сколоченной здесь, должно быть, не далее как накануне. Операторы двумя ручными камерами снимали все происходящее. Вот лицо невысокого человечка возникло крупным планом на мониторе, Ф. увидел его и вздрогнул. Он узнал комиссара Кота.

После к комиссару подошел человек с микрофоном, и вот крупным планом лицо этого человека показывают, вытянутое, с выпуклыми зубами и улыбкой, вроде лошадиной, Ф. знал этого телеведущего, хоть и не смотрел телевизора, и фамилию его припомнил лишь с трудом. Бармалов была фамилия, и вот он, улыбаясь своею лошадиной улыбкой, от которой замирают сердца сотен тысяч зрителей, в микрофон говорит:

— Здравствуйте, уважаемые телезрители. Здравствуйте и вы, дорогие наши ветераны, пожилые люди, это я обращаюсь к нашим милым старичкам и старушкам, почтенным, заслуженным людям, собравшимся несмотря на непогоду на трибунах этого стадиона.

Трибуны нестройно зашумели, старички и старушки на скамьях зааплодировали. Голос Бармалова, многократно усиленный, разносился из динамиков, и привычное, обкатанное его обаяние, будто согревало пожилых зрителей, создавало над их седыми головами какое-то подобие зонтика от непогоды.

— Итак, что же нас привело сюда в этот холодный пасмурный день? — говорил еще Бармалов с привычной риторической назойливостью. — Может быть, футбол? Нет, отнюдь не футбол! Причем здесь футбол?! Какой еще футбол? Да, черт побери, плевать на футбол! Хотя я с должным уважением отношусь всегда и поклонникам этого мужественного вида спорта и к самим спортсменам. Может быть, хоккей или баскетбол? Может быть, регби или ручной мяч? Нет, нет и еще раз нет! Нас привело сюда сегодня дело куда более важное, нужное и благородное. Нас привела сюда сама справедливость! Да-да, справедливость, говорю я вам!.. Вот сидите вы передо мною, пожилые люди, ветераны, вы, отдавшие свои молодости, свои зрелости, свои лучшие годы, свое здоровье, свой труд, энергию, опыт, энтузиазм, жар ваших сердец, знания на благо нашего прекрасного, но беспутного и нездорового отечества. Сейчас многие из вас получают свои скромные, если не сказать — нищенские — пенсии, но продолжают трудиться. Поаплодируем же тем, кто не удовлетворяясь нищенской пенсией, несмотря на возраст и болезни, продолжает трудиться!..

Жидкие, хотя и старательные аплодисменты прокатились над трибунами. С фасадом, ядовито сияющим, Кот похаживал своею приторможенной, коварной походкой и саркастически посматривал на Бармалова.

— Дорогие мои! — горячо говорил Бармалов, и глаза его увлажнились. — Каждый из вас достоин участи куда более высокой, чем та, что он имеет. Каждый из вас заслужил право на отдых, каждый из вас заслужил право на развлечения. Хотя, конечно, назвать развлечением то, что нам предстоит сегодня, может только отъявленный негодяй и циник. Ибо это тоже труд, тяжкий труд, это тоже работа. И вы своими жизненным опытом, авторитетом, своею добротой, мудростью, наконец, — даете высокую санкцию властям на более решительную, бескомпромиссную борьбу со всем тем, что, как говорится, мешает нам жить. Даете? — вдруг крикнул в микрофон Бармалов. — Даете? — еще раз выкрикнул он.