Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

И вдруг Вера вздрогнула. Не резко. Словно её толкнули под лопатку невидимой рукой. Её глаза расширились, она уставилась на папку с делом Глуховой, которую Любовь Петровна отложила в сторону. Одно из «эхо», проплывавшее неподалёку, дёрнулось и рассыпалось звёздной пылью.

— Что? — спросил Артём.

Вера не ответила. Она медленно, почти механически протянула руку и потянула к себе папку. Открыла её не на заключении комиссии, а на одном из первых листов — отчёте наставника Левина. Сухой, казённый текст, описывающий стандартную процедуру оценки случая. Но её взгляд был прикован не к тексту, а к полям.

И тут Артём тоже увидел. На полях, мелким, убористым почерком (не Левина, а кого-то другого, вероятно, того самого наставника), была сделана приписка. Она была почти нечитаемой, сливалась с линовкой бумаги, словно автор не хотел, чтобы её заметили, но не мог не зафиксировать мысль.

Вера, щурясь, прочла вслух, медленно, с трудом разбирая слова:

— «Исполнитель (Левин-младший) в ходе брифинга... отмечал нарушение симметрии в поле желания... Считает, что был возможен «выбор яркости»... Выбран... тусклый вариант. По протоколу.»

Она подняла глаза на Артёма. Он сидел, застыв, будто его ударили током. В голове щёлкнуло, всё встав на свои места с ясностью математической формулы.

— Выбор яркости, — повторил он, и его голос был чужим. — Выбран тусклый вариант. По протоколу. Это... это же прямая, техническая критика метода подавления. Он не просто говорил, что можно было сделать иначе. Он видел в самом желании два варианта развития: яркий, но рискованный, и тусклый, но безопасный. И система, его наставник, выбрала тусклый. Безопасный. Уродливый. Он считает это не технической необходимостью, а моральным выбором. Предательством самой сути желания.

Любовь Петровна наблюдала за ними, сложив руки на столе. Её прозрачные глаза были полны странной, древней печали, как у человека, который слишком часто видел, как красивые идеи разбиваются о жернова реальности.

— Он не злой, — сказала она так тихо, что они оба вздрогнули, забыв о её присутствии. — Зло — это слишком просто. Он обиженный. Глубоко, до костей, обиженный на сам мир за то, что он недостаточно ярок. За то, что люди соглашаются на полутона, когда, по его мнению, могли бы иметь сияние. За то, что система поощряет эту трусость, называя её благоразумием. И теперь он мстит. Не людям. Идее. Он создаёт «яркие» варианты. Самые яркие, самые кричащие, самые болезненные. И показывает миру, как бы кричал сам: «Смотрите! Вот что вы боитесь отпустить на волю! Вот истинное лицо ваших тупых, мелких, сиюминутных хотелок, когда им дают настоящую силу! Разве это не прекрасно в своём ужасе? Разве это не честнее вашей лжи?»

Тишина в архиве стала ещё глубже, ещё плотнее. Даже эхо на полках, казалось, затаило дыхание. Вера первая нарушила молчание. Она закрыла папку, отодвинула её от себя, как отраву.

— Значит, мы ищем не маньяка. Мы ищем... проповедника. Фанатика. Который несёт своё евангелие яркости через кошмар. Каждая жертва — не жертва, а... иллюстрация. Доказательство теоремы.

— Да, — сказал Артём. Его голос звучал хрипло от напряжения. — И он знает систему изнутри. Знает её слабые места, её алгоритмы, как она ищет и гасит «яркие» всплески. Знает, как её обойти. Как заблокировать наши протоколы, которые настроены на поиск и подавление именно таких аномалий. Он не случайный самоучка. Он... идеальный противник. Зеркало, которое показывает нам наше же уродство.

Любовь Петровна аккуратно собрала обе папки и, встав, вернула их на полку. Движения её были ритуально точными, будто она совершала не просто работу, а обряд. Когда она вернулась к столу, на её лице была обычная, невозмутимая маска хранителя.

— Что будете делать? — спросила она просто.

Артём и Вера переглянулись. Мысль родилась почти одновременно у обоих, но озвучила её Вера. Глаза её горели холодным, цепким огнём.

— Значит, он ищет то же самое, что ищете вы для подавления, — сказала она, глядя на Артёма. — Только с обратным знаком. Давайте посмотрим на ваш «стоп-лист», Каменев. Не как на список угроз, а как на... меню для гурмана. На афишу. Он выискивает самые сочные, самые «аппетитные» с его точки зрения желания. Те, что ваша система помечает как опасные и глушит в зародыше.

— Искать его, — добавил Артём, подхватывая мысль. — Вы сказали, у вас есть все дела по схожим инцидентам за последние семь лет. Нам нужно их просмотреть. Все случаи «эмоционального контрафакта», несанкционированных материализаций, странных вмешательств. Но не с точки зрения «как это остановили», а с точки зрения «что именно пытались выразить». Может, мы найдём закономерность. Почерк. Стиль. То, что он считает «ярким».

Любовь Петровна кивнула, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Это займёт время. Объём работы колоссальный. Но я подготовлю первичную подборку. Самые характерные случаи. Те, где... вмешательство носило особенно выраженный эстетический, что ли, характер. Приходите завтра утром. А сейчас... - она посмотрела на Веру, и её взгляд смягчился, — вам, наверное, тяжело здесь. Архив давит на тех, кто не привык. Особенно на чувствительных. Он питается вниманием, а вы... вы излучаете его слишком много. И не только вы.

Её взгляд скользнул по сумке Веры, где притаился Морфий. Вера почувствовала, как тот съёжился ещё сильнее.

«Она видит. Знает. — его шёпот в сознании был полон не ребяческого страха, а древней, животной осторожности. — Уходи. Здесь слишком много прошлого. Оно течёт в щели между мирами. Может затянуть. Навсегда.»

— Да, — согласилась Вера, вставая. Голова у неё действительно раскалывалась, а в висках стучало. — Я... подожду снаружи. Мне нужен воздух.

Она не стала ждать Артёма, быстрыми, почти бегущими шагами направилась к выходу. Ей нужно было прочь от этой давящей густоты, от пыли чужих трагедий, которая липла к коже и лезла в лёгкие.

Артём задержался на мгновение, глядя на Любовь Петровну.

— Спасибо. За всё.

— Не за что, Артём Семёныч, — сказала она. — Вы делаете важное дело. И будьте осторожны с вашей напарницей. У неё... своя яркость. Очень нестандартная. Не системная. Дикая. И потому — очень хрупкая внутри. Левин, если узнает о ней, может заинтересоваться. Не как помехой. Как... родственной душой. Или как идеальным холстом.

— Я понял, — кивнул Артём, и тяжёлый камень упал у него в желудке. — Мы будем осторожны.

Он нашёл Веру в тамбуре у лифта. Она стояла, прислонившись к холодной стене, и дышала глубоко, ровно, как спортсмен после рывка. Лицо было бледным, под глазами легли тени.

— Всё в порядке? — спросил он, останавливаясь рядом.

— Да. Просто... душно. И голова. — Она посмотрела на него, и в её