Моя чужая дочь - Хайес Саманта

Но потом она улыбнулась и согрела мое заледеневшее сердце, уверив, что все окрестные поля и деревни прочесываются с собаками-ищейками.

— Полиция соседних графств тоже поднята по тревоге. Делается все возможное, так что теперь уже недолго ждать… — Констебль Миранда запнулась и отвела глаза. — Недолго ждать новостей.

— У вас есть дети? — спросила я. Если у нее двое — может, поделится?

Она кивнула:

— Четыре года. С ним бабушка сидит, пока я на работе.

Хорошо, что констебль Миранда сказала правду про ребенка. В моей сюрреалистичной действительности гигантские дозы чего-нибудь нормального, будничного мне были необходимы, как больному — сладкая микстура. Не уверена, пережила ли бы я те дни, не будь рядом Миранды. А сейчас мы совсем не видимся.

Детектив Джордж Ламли вновь появился у нас во вторник утром (трое суток без Наташи) и объяснил, что мы должны выступить по телевизору. Насквозь пропахший табаком, темнолицый и морщинистый, он выглядел гораздо старше своих — как я узнала позже — сорока лет. Он сказал, что, судя по имеющимся у полиции фактам, похититель действовал спонтанно, а не по заранее обдуманному плану и, скорее всего, уже сыт по горло заботой о постоянно орущем младенце. Мы с Энди скорбно жались друг к другу на диване, а детектив Ламли, такой большой и умудренный полицейским опытом, нависая над нами, втолковывал, что в ряде случаев…

— В ряде случаев обращение родителей по телевидению принесло положительные результаты. Не далее чем год назад, к примеру, мы работали над делом о похищении ребенка из яслей. Через два дня после того, как мать выступила по телевидению со слезной мольбой к похитителю, малыша обнаружили под пандусом служебного входа «Макдоналдса», здоровым и веселым. Что скажете? Согласны выступить?

— Да, — ответил Энди.

Сегодня у меня новая клиентка. По телефону назвалась Сарой — без фамилии. И своего номера не дала. По голосу — совсем молоденькая и очень застенчивая. Не придет, думаю я, но все же готовлю поднос — чай с печеньем у меня получает любой клиент, — когда раздается стук в дверь. Я стаскиваю резинку, распуская длинные волосы, пальцем вытираю влагу под глазами, одергиваю блузку. На крыльце мнется девочка-азиатка лет пятнадцати, не старше.

— Сара?

Она кивает, оглядывается вправо-влево и лишь затем переступает порог. Я замечаю, что она все сглатывает, словно ее тошнит и вотвот вырвет. В гостиной я предлагаю девочке устраиваться в кресле. Клиентов я всегда принимаю в своей небольшой гостиной, усаживаю в кресло, сама располагаюсь на диванчике, а чай с печеньем успешно сглаживает неловкость первых минут.

Поначалу все волнуются — до тех пор, пока не убедятся, что я не кусаюсь и в основном попадаю в точку. И все же я крайне осторожна в том, что говорю клиентам. На мне лежит ответственность, своего рода космическая подотчетность: откроешь слишком много — и баланс вселенской бухгалтерии не сойдется.

— И как же тебя зовут на самом деле? — интересуюсь я. — Чаю выпьешь?

Чаю я ей наливаю, не дождавшись ответа. Два вопроса подряд, похоже, — бремя для ребенка непосильное. Я успела откусить печенье и запить чаем, прежде чем она открыла рот:

— Вы ж гадалка. Должны знать.

Глаза ее бездонны, а взгляд потухший. У девочки проблемы — она мне сама сказала по телефону. А впрочем, без проблем ко мне редко приходят.

— Пусть я буду Сарой.

Наклонив голову, Сара сцепила пальцы. Тыльные стороны ладоней расписаны хной, но узоры давнишние, выцветшие. Ногти нежно-вишневого цвета.

— И что бы ты хотела узнать, Сара?

Я еще не решила, чем воспользуюсь. Достать таро? Или хрустальный шар? Что ее больше впечатлит? Обратиться к рунам? Погадать по руке?

Сара абсолютно неподвижна, взгляд приклеен к сцепленным пальцам, длинные темные волосы обрамляют лицо. Я смотрю на нее и жду. Проходит минут пять, прежде чем она резко, с усилием вздергивает голову. Глаза цвета корицы смотрят прямо в мои.

— Я беременна и хочу знать, кто это, мальчик или девочка, потому что если мальчик, тогда отец меня не так сильно убьет. — Выдав фразу на одном дыхании, она набирает полную грудь воздуха и продолжает: — Ненавидеть будет, но не убьет совсем.

Я и бровью не повела. Мне уже не страшно слышать про детей. Тринадцать лет прошло как-никак. Жизнь идет своим чередом. Не одна женщина родила после меня. И не один малыш умер после моей девочки. Моей историей уже никого не удивишь.

— В таком случае, у тебя будет мальчик. — И я тоже делаю вдох поглубже, поскольку роль консультанта по семейным отношениям, в отличие от экстрасенса, мне незнакома. Черт бы побрал эту девчонку. — А твоя мама знает?

Сара вновь опускает голову.

— Мама умерла.

— Давай спросим, что она обо всем этом думает.

— Нет! — Она сползает с кресла на колени и, спрятав лицо в ладонях, завывает: — Стыд, стыд, стыд…

— Если мама умерла, разве…

Разве это имеет значение, хотела я сказать, но осеклась. Для Сары имеет, и еще какое. Мама умерла, а она беременна.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

На два года старше Наташи.

— А когда умерла мама?

— Когда меня родила. — Вытерев лицо рукавом, Сара садится в кресло. — Почему ты столько всего спрашиваешь? Ты мошенница? Настоящая гадалка сама бы узнала.

— Я знаю лишь то, что мне открывается, Сара.

Теперь мой черед опускаться на колени. Так удобнее читать по руке. Я переворачиваю руку Сары ладонью вверх. Шесть детских линий, три из них прерывистые или ломаные. Рискнув, я прикладываю ладонь к ее животу. Месяцев шесть, должно быть, или около того. Совсем незаметно под свободным платьем и кофтой, да и тело юное, тугое, так что животик небольшой. И все же я чувствую внутри младенца — и знаю точно, что это девочка.

— Определенно мальчик.

Мука на лице Сары тает, а я невольно отвожу глаза.

— Правда? — Она обнимает ладонями живот и улыбается. — Скажу отцу, что назову ребенка его именем. Может, тогда он меня простит. Не сразу, но простит. Только я все равно не смогу выйти за Фархада, как хочет отец. Теперь меня никто не возьмет.

Я тасую карты таро и протягиваю Саре:

— Сними.

Что угодно — лишь бы положить конец этому сеансу психотерапии. Сара снимает, я выкладываю крестом пять карт на столик рядом с подносом. Смерть, Шут, Император, Тройка Мечей и Сила.

Истина открывается мне без помощи карт:

— Ты его любишь, верно?

Сара кивает. Глаза цвета корицы заволакивает дымка.

— Но он белый, а твой отец не позволяет тебе встречаться ни с кем, кроме парня, которого он тебе выбрал в мужья?

Еще один кивок. Я злюсь сама на себя — уж больно все просто. Я не в будущее ее заглядываю, а пытаюсь заменить ей мать.

— Возьми печенье, Сара.

— Что говорят карты? Здесь смерть. Я боюсь. — Сара тычет пальцем в крест из карт, засыпая крошками Безумца.

— Смерти бояться не надо. Эта карта может означать и что-то новое в жизни. Точнее, смерть прошлого.

Пресс-конференцию организовали на следующий день, в центральной гостинице Нортгемптона. Я была поражена стремительностью событий. Уже через несколько часов мой родной город заполонили журналисты и телерепортеры. Зато я потратила следующие сутки на то, чтобы принять душ и одеться. Меня будто набили мокрым песком, и даже по дому я передвигалась как со свинцовыми гирями на ногах. Неужели столько народу понаехало сюда только ради того, чтобы увидеть меня?

Нас с Энди привезли в «Мариотт-Отель» на полицейской машине и проводили в отдельный номер. Сюда доносился рабочий гвалт: в зале для пресс-конференции проверяли оборудование, воевали за наилучшую точку, откуда бы снять меня, умоляющую, в слезах.

Я надела бледно-голубой костюм, в котором была на крестинах Наташи, и пожалела о своем выборе. На правом плече остался крохотный след от Наташиной отрыжки. Помню, я все прижималась щекой к белесому пятнышку. Детектив Ламли сунул мне в руки листок:

— Ваше заявление прессе, миссис Варни. Прошу вас читать громко и отчетливо. Пусть негодяй услышит каждое ваше слово.