Русский транзит - Измайлов Андрей

Единственным облачком на ясном небосводе Льва Михайловича было то, что выездную визу он получить никак не мог. Оно и понятно! Комитету он здесь нужней, чем за кордоном: ты нам поставляешь информацию о теневом бизнесе, мы тебе позволяем многое в том же теневом бизнесе. Позволяем очень многое, но не позволяем съехать. Справедливо?

Но энергия Льва била через край. Через край государственной границы. Он предпринял уже две попытки: на хельсинкском поезде с чужим паспортом, на круизном одесском теплоходе. Оба раза неудачно. Никакого дела не возбуждали, проводили очередную задушевную беседу, пинком отправляли по домашнему адресу.

О своих детях, о попытках бегства, о многом другом Перельман рассказал мне сам, мы с ним иногда коротали вечерок. Рассказчик он был блестящий, привирал наполовину, но только как художник слова – вы только поймите меня правильно, – а не как подследственный. Было у меня ощущение, что очень хотелось Льву Михайловичу сделать Боярова-младшего собственным телохранителем. Нет уж, пусть тело Перельмана охраняют головнины, а я как-нибудь сам по себе.

Кстати, у того же Головнина я между делом спрашивал о Льве, и Валентин Сергеевич недвусмысленно отнекивался. Отнекивался. Но недвусмысленно… Я, разумеется, никогда ни словом не заикнулся Льву о том, что знаю (да знаю-знаю!) о его плотном содружестве с Комитетом. Я с ним общих дел не имею, а лишиться интересной беседы в уютной обстановке с неординарным человеком – зачем? Зачем нарушать атмосферу взаимной доверительности, стенку воздвигать…

Но, видно, пришла пора…

– Вы только поймите меня правильно, но – кто там?

На лестничной площадке темновато, и Лев, тихо-тихо подкравшись к двери, долго рассматривал меня в «глазок» (спецглазок, что называется, с кривым дулом – снаружи не видно как он открылся и открылся ли, а хозяин квартиры имеет возможность рассмотреть гостя, не подходя вплотную, а из-за угла, из коридора – насмотрелись, тоже мне, французских боевиков, где автоматными очередями сквозь дверь лупят, стоит «глазку» шевельнуться!).

– Лев Михалыч, я это, я!

– Вы только поймите меня правильно, кто – я?

– Бояров!!! Чтоб тебя!.. Телохранитель твой!

Множество запоров, не менее четырех замков, капитальная стальная дверь – Перельман засуетился, заспешил.

– Сколько лет, сколько зим! Са-аша!

Усадил в антикварное кресло, рюмки выставил, кажется, венецианского стекла, «Смирнофф» извлек из холодильника, упрятанного в буфет-ампир. Радушный Лев Михайлович! Александр Бояров себя телохранителем назвал. Сам. Созрел. Не спугнуть бы, не обидеть.

Кто бы мне телохранителя нашел! Роту ОМОНа по меньшей мере. Нет, не ОМОНа. Эти не охранять меня будут, а ловить. А вот поймав, пожалуй, охранять будут. Валькины шуточки с приметами фигуранта кончились – если задержат, то не отпустят. Хоть действительно пробирайся на «Демьян Бедный» и…

– Извини, Лев Михалыч, я по делу. Хочешь уехать?

– Позволь, дорогой мой, как это… э-э… уехать… мда… позволь, позволь, куда это уехать?!

– Куда угодно! В Хайфу, в Тель-Авив, в Нью-Йорк, в Мюнхен! Предпочитаешь Улан-Батор, езжай в Улан-Батор!

– Ну Са-аша! Ты только пойми меня правильно, но я тебя не понимаю! Ну что за шутки! Ну зачем ты сыплешь перец на мою душевную рану, Саша! Давай сменим тему, Саша! Нельзя же старому, больному еврею говорить такие вещи!

– Слушай, старый! Слушай, больной! Сейчас ты моментально выздоровеешь и помолодеешь. У меня к тебе конкретное деловое предложение. Я знаю, что ты десять лет, если не больше, сотрудничаешь с известной организацией. Погоди! Не перебивай! Отметь мою деликатность, все эти годы я не позволил ни малейшего намека ни в разговоре с тобой, ни в разговорах с кем бы то ни было. А вот теперь мне нужно, чтобы ты воспользовался этим сотрудничеством. Сделай, Лев! Для меня. И для себя. ВЫ ТОЛЬКО ПОЙМИТЕ МЕНЯ ПРАВИЛЬНО…

– Саша, сейчас же прекрати! Как ты смеешь мне – мне! узнику! отцу, лишенному права обнять детей! – как ты… как у тебя язык повернулся!!!

– Слушай, узник совести! Тебе напомнить Белозерова? Буткину? Они ведь свое досиживают. Вернее, твое. А ты все рвешься детей обнять? Антиквариат за кордоном? У дочери? Или у сына? Белозеров-то крутой парень, со мной в одной группе занимался. Буткина тоже не сахар, царапинами не отделаешься. А им скоро срок выходит. Вернутся в Питер, копать начнут, вопросы разные задавать… Что если на вопросы им ответят? Или тебе напомнить Патрика, Грумкина, Разова? Или Боцмана, который вдруг в Репино утонул? Боцмана, мастера спорта по плаванию? Это ведь его Кандинский, а? Вот этот, слева?.. Ты же потому и торопишься к детям, что не столько «туда», сколько «отсюда». А, Лев?

Перельман сокрушенно качал своей лохматой башкой – мол, никому нельзя верить, никому в этой стране нельзя верить. Ну не так уж он и неправ.

– Пойми, Михалыч, я тебя не шантажирую. Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь?

– Ой, знаю… Ой, теперь знаю… Ой, Саша, спасибо, знаю! Никому нельзя верить, никому…

Кто бы говорил!

– Михалыч! Я ведь ни о чем криминальном не прошу. Я прошу, ты понял? прошу элементарно снять трубку и кое- что в нее сказать. И никто не узнает из нашего круга. Даже я. Ты набери номер и позвони через полчасика после моего ухода. Что тебя не устраивает? Я прошу всего лишь о маленьком одолжении, а выгода большая – виза, спокойная старость, теплый климат, семейный очаг. Заваруха серьезная – в беседе со своим… патроном ты можешь ставить любые условия. Я не знаю ваших взаимоотношений, но почти уверен, что в обмен на ЭТУ информацию ты сможешь выторговать немедленный отъезд. Полагаю, дело будет самым громким за последние десять лет. Исключая дело Белозерова – Буткиной… Ну, извини, неудачная шутка. Но про отъезд – не шутка. Комитету проще отправить тебя куда подальше от взрыва. Ну, ты сам продумаешь – голова у тебя дай бог каждому – как обезопаситься от всякого рода «случайностей», в смысле, чтобы комитетчики не списали на боевые потери товарища Перельмана. Всяческая лабуда с пакетом в Нью-Йорк, в Хайфу: «вскрыть в случае…». И тому подобное. Есть надежный канал? Чтобы переслать?

– Канал! Обижаешь! Канал!.. Гриша завтра – в Стокгольм… Яков Иосич – через Франкфурт… Еще Фая… – начал рассчитывать вслух Лев Михайлович. А чего скрывать! И от кого! – Саша, вы только поймите меня правильно.

– Лев, я всегда понимал тебя только правильно. Поэтому и пришел к тебе, а не к кому другому.

– Ладно, Саша, что ты мне имеешь сказать?

– Я имею тебе сказать, Лев, чтобы ты имел сказать своему… патрону следующее: в порту готовится к отходу «Демьян Бедный», на борту он имеет коробки с пивом «Туборг», в нескольких коробках среди банок есть такие, которые наполнены отнюдь не пивом, а героином. Коробки на борту, но, вероятней всего, их сегодня ночью будут выгружать обратно на берег. И прятать. Это я постарался, пугнул. Пусть немедленно едут в порт и берут с поличным. Никаких разработок, слежек и установления связей. Кто, что, почему – все на потом. Откуда тебе поступила информация – тоже на потом, на меня лучше не ссылаться. Когда все произойдет, я сам приду во второе управление. Или кто там занимается?.. Да сами они на всем готовеньком разберутся – не глупее меня, надеюсь. Ну? Будешь звонить?

– Саша! Дорогой мой Саша! То, что ты мне сейчас рассказал, настолько… э-э… настолько…

– Лев! Настал твой звездный час, а ты… Другого такого случая никогда не будет!

– Дорогой мой Саша, ты только пойми меня правильно… Почему я должен верить, что где-то есть какой-то героин, что он находится на каком-то теплоходе? Почему в конце концов мне должны поверить э-э… там, куда я, например, позвоню, куда бы я ни позвонил? Нет-нет, тебе я верю, верю! Но не могли тебя, например, ввести в заблуждение? Например, использовать в сложной игре? Саша, ты умный, я знаю. Но ты молодой и неопытный, а я уже старый, я дожил до седых курчавых волос, я многое понимаю в этой жизни лучше. И вот, только пойми меня правильно, где гарантия, что все именно так?

– Гарантия, дорогой мой Лев Михалыч, именно в том, что я тоже хочу быть старым, не сразу, но лет через тридцать пять, я тоже хочу дожить до седых волос. А если ты по-прежнему держишь, как нынче говорят, руку на пульсе времени, то должен бы слышать о трупе в «Пальмире»…

– Как же, как же! Такое горе, такое горе! Боря, Боря!

– И о дяде-Федоре. У тебя, не ошибаюсь, его картины есть, ты же подлинный ценитель.

– Каширин? Восток?.. А что с ним такое? Как он себя чувствует? Давненько я его…

– Он плохо себя чувствует. Он себя вообще не чувствует. Он умер. Зарезали… Его больше нет. Понимаешь? Нет… Его зарезали, зарезали… Выпей водки, Лев… Лев, Фэда не стало! Ну?! Так и будешь столбом стоять? Выпей еще водки!.. Ну так что? Тебе еще десяток трупов нужно, чтобы ты поверил? Ты позвонишь или нет? Я тебя спрашиваю, Лев! И поверь, что этот десяток трупов будет, если ты не выполнишь мою просьбу. И запомни, что моя просьба – реальный шанс для тебя свалить отсюда раз и навсегда. Лев, звони!