Мученик - Клементс Рори

— Полагаю, что после казни королевы Шотландии у господина секретаря упал груз с п-п-п-плечей, — прошептал на ухо Джону Шекспиру Артур Грегори, помощник министра, когда они ждали появления Уолсингема. — Недомогание оказалось весьма кстати.

— Зато милорду Берли повезло меньше, — произнес услышавший их Френсис Миллс, еще один из помощников Уолсингема. — Мне говорили, что королева просто в упор его не замечает. Он скулит и хнычет, словно щенок, прося, чтобы его допустили к ней, но она игнорирует его и не читает его посланий. Он и не думал, что с ним такое может случиться.

Шекспир молчал, как и четвертый присутствующий, Томас Фелиппес. Все они прибыли по срочному вызову и теперь ожидали приема у Уолсингема. Все знали, что королева пребывает в сильнейшем гневе из-за смерти Марии Стюарт. Она винит в этом кого угодно, кроме себя, так, словно не она подписала смертный приговор. Уильям Дэвисон, один из двух ее министров, который и передал к исполнению подписанный приказ Тайному совету, теперь сидел в Тауэре, и ему грозила виселица. А что до лорда-казначея, Берли, то с ним королева, казалось, уже никогда не заговорит. Из старших членов Тайного совета только Уолсингему удалось избежать ее гнева, потому что он был болен в то время, когда приговор был приведен в исполнение.

— И, тем не менее, именно Уолсингем стоит за всем содеянным, — со смехом произнес Миллс. — Все началось благодаря его интригам. Сеньор Макиавелли мог бы им гордиться.

Комната снова погрузилась в тишину. Напряжение казалось почти осязаемым. Каждый из присутствующих за столом находился под спудом обязанностей, возложенных на него в те тяжелые дни, ибо все они были в самом сердце тайной операции, затеянной Уолсингемом.

Миллс был высоким и стройным мужчиной средних лет с маленькими острыми глазками и короткой белой бородой. Ровня Шекспиру по рангу, он, в отличие от Джона, был менее деятелен. Его талант заключался в умении вести допрос, особенно засланных из Европы и пойманных его службой священников.

У Грегори были каштановые волосы и розоватый оттенок кожи и глаз. Он говорил медленно и взвешенно, иногда заикаясь. К Уолсингему он попал благодаря своей замечательной способности обнаруживать невидимые записи на предположительно пустой бумаге, а также вскрывать запечатанные письма так, что было невозможно догадаться, что корреспонденцию просматривали. Это позволило Уолсингему читать письма, которые получали и отсылали во французском посольстве, через которое передавалась личная корреспонденция Марии Стюарт.

Фелиппес во многих смыслах был самым важным членом их группы. Знаток как минимум шести языков, он был невысоким и физически непривлекательным мужчиной. На его носу красовались толстые очки, а его тонкие желтоватые волосы обрамляли нездорового цвета изъеденное оспой лицо. Но, несмотря на отталкивающую внешность, его ум поражал работоспособностью. Фелиппес был специалистом по шифрам, именно он взломал испанские коды и расшифровал переписку между Марией, королевой Шотландии, и бабингтонскими заговорщиками. Фелиппеса ничего кроме его работы не интересовало. Он мог часами и днями изучать новый шифр, анализируя частоту символов, чтобы обнаружить то, что на самом деле является «нулями» — бессмысленными добавлениями, используемыми для обмана шифровальщиков, — а что наиболее распространенными словами и буквами, которыми пользуются участники переписки. Ни один шифр не мог ускользнуть от алхимии его необычного ума. У Фелиппеса был и еще один талант: он мог подделать любой почерк. А его способность и помогла Уолсингему узнать имена соучастников заговора Энтони Бабингтона. Фелиппес подделал почерк Марии Стюарт и в письме попросил Бабингтона назвать имена. Результатом стала кровавая расправа в Тайберне над Бабингтоном и тринадцатью другими молодыми людьми на глазах у ликующей толпы.

Открылась дверь. Уолсингем немного постоял, оглядывая собравшихся чиновников, затем нетвердой походкой подошел к столу. Он был бледен, и Шекспир подумал, что Уолсингему еще хуже, чем в тот день, когда он посещал его в Барн-Элмсе. Господин секретарь и в лучшие времена почти не улыбался, но теперь его лицо казалось неподвижным и вытянутым. Взгляд его темных глаз был устремлен вперед. Он сел на свое место во главе стола. Сплетни его не интересовали.

— Я собрал вас здесь по поводу, который касается будущего нашей королевы и английского королевства. — Он достал и продемонстрировал письмо. — Господин Фелиппес уже знает содержание этого послания. В нем заключено мощное и бесспорное свидетельство того, что этим летом испанский флот выступает с походом на Англию. По нашей информации в Сантандере в полной готовности стоят шестнадцать новых галер водоизмещением более ста тонн. Еще четырнадцать галер того же водоизмещения находятся в Гибралтарском проливе. В Ларедо стоят восемь новых патаче, я полагаю это то, что мы называем пинасами, и шесть галеонов водоизмещением триста тонн и четыре водоизмещением двести тонн в Сан-Себастьяне. В Билбао — еще шесть патаче, в Фигерасе — четыре новых барков водоизмещением сто тонн. Будут построены еще суда на реке у Фуэнтеррабиа. В устье неподалеку от Севильи стоят восемь больших галеонов водоизмещением триста тонн и четыре патаче. Джентльмены, подсчитайте и добавьте к сумме еще около двухсот кораблей, уже имеющихся в распоряжении испанцев: каракки, галеоны, галеасы, галеры, огромные халки, пинасы, вооруженные купеческие суда. Не хочу утомлять вас морскими терминами, но картина очевидна. Филипп собрал самый мощный флот, какого еще не видел свет, с одним простым намерением: вторгнуться в Англию и погубить Ее величество.

В комнате по-прежнему было тихо. Никто не смел усомниться в этих цифрах. Все присутствующие знали, что Уолсингем раскинул свою сеть по всей Европе и Малой Азии. Только в самой Испании у него по крайней мере четыре постоянные шпионские базы. К тому же Уолсингем был не из любителей преувеличить и поднимать панику; если он обеспокоен, то и им следует обеспокоиться.

— Это означает, что мы должны отправить Дрейка в плавание, дабы как можно скорее потопить испанский флот. Мы должны оттянуть вторжение Филиппа до тех пор, пока не укрепим наш собственный флот и береговую оборону. — Он многозначительно посмотрел на Шекспира. — Полагаю, я ясно выразился.

Шекспир кивнул.

— Да, господин секретарь.

— Итак, самое главное — безопасность Дрейка, недостаточно просто защитить его, хотя я уверен, что господин Купер выполнит свою работу самым искусным образом. Всем вам известно, что Мендоза послал наемника, чтобы убить сэра Френсиса. Необходимо выследить его и уничтожить, как бешеную лисицу, прежде чем он успеет причинить вред. Он не должен даже приблизиться к вице-адмиралу. Сообщников, если таковые у него есть, также придется обезвредить.

Шекспир пригладил рукой волосы. Сказать легко, господин секретарь, первое, что пришло ему на ум. Сказать легко, сложнее сделать. Лондон наводнен слухами и интригами, но засланный убийца-одиночка, о связях которого ничего не известно, был самым страшным ночным кошмаром тайного агента.

— Я знаю, о чем вы думаете, господин Шекспир, если у вас остаются сомнения в серьезности природы угрозы, с которой мы столкнулись, тогда послушайте еще доводы. — Уолсингем обратился к человеку, сидевшему слева от Шекспира. — Господин Миллс, теперь ваш отчет о голландской связи.

Все взоры устремились на Миллса. Он поклонился, словно актер, выходящий на авансцену, затем прочистил горло.

— Для этого, — начал он, — нам придется перенестись почти на три года назад, в день десятого июля 1584 года, когда в Делфте был убит Вильгельм Молчаливый, принц Оранский. Его смерть стала самым возмутительным деянием политического применения силы. Его тремя выстрелами из пистолета убил католик по имени Бальтазар Жерар, состоявший на службе у Филиппа Испанского. Жерара схватили почти немедленно и казнили так жестоко, что повешение, волочение и четвертование покажутся вам приятной утренней прогулкой. Его мучения длились четыре дня. Его вздернули на дыбе, подвесили за руки, связанные за спиной. Его пороли до тех пор, пока его тело не превратилось в сплошную рану. В его раны втирали соль. Его руки привязали к ногам и оставили так на ночь. После его снова вздернули на дыбе, привязав к ногам вес равный двум хандредвейтам, [42]а может и больше, так что руки были выдернуты из суставов. Его жгли каленым железом, обливали алкоголем одежду, так чтобы она прилипала к ранам. Щипцами ему отрывали куски плоти, поливали кипящим жиром. Его правую руку — руку, которая совершила выстрел, — выжгли до основания каленым железом. В довершении ему выпустили кишки, вырезали сердце, четвертовали и обезглавили, что было для него долгожданным концом страданий. Эти мучения продолжались четыре дня, господа, четыре дня.