Мученик - Клементс Рори

Наконец Мария упала на колени, и ее вдруг ставший громким голос прервал речь декана [40]Питерборо.

— Я умру, как и жила, в истинной и священной католической вере. Ваши молитвы мне не нужны.

Она подняла над головой распятие из слоновой кости и призвала Господа обратить Англию в истинную веру, а католиков оставаться твердыми.

Похоже, она не собиралась умолкать, продолжала молиться за Англию, за Елизавету, за Римско-католическую церковь. Булл ткнул локтем Пикета и тихо произнес ему на ухо:

— Ну все, приятель, давай-ка ускорим события.

Они сделали шаг вперед и, согласно освещенной веками традиции, преклонили колени перед Марией, затем попросили прощения за то, что они должны были сделать. Она охотно простила их.

— Прощаю вас от всего сердца, — твердо сказала она. — Ибо уповаю на то, что смерть освободит меня от всех горестей.

Булл поднялся с колен и начал снимать с нее платье. Она отшатнулась, затем с девичьим смехом произнесла:

— Позвольте, я сделаю это сама. В этом деле я понимаю больше вашего. У меня еще не было подобной камеристки.

Булл отошел назад. Неважно. Раз дама стесняется его, это ее выбор. Все равно вся одежда достанется ему. Две из трех ее служанок, дрожа и причитая, своими нежными руками расстегнули ей корсет и сняли черное платье, обнажив шелковый корсаж и нижнюю рубашку темно-красного цвета, словно кровоточащая рана. Показалось, что присутствующие в зале одновременно ахнули, хотя, возможно, это был шум ветра в трубе.

Сняв с шеи бусы с золотым распятием, она попросила у Булла позволения отдать их служанке. Она пообещала, что ему заплатят золотом, и гораздо больше стоимости распятия и бус. Он отрицательно покачал головой и, вырвав распятие из ее пальцев, для надежности спрятал его себе в башмак. Затем он взял распятие из слоновой кости и четки и передал их Пикету.

Мария больше не хотела оттягивать исполнение приговора и жестом попросила одну из своих служанок завязать ей глаза платком, узел которого оказался точно у шеи, словно мишень для топора. Она наклонилась вперед, оперлась руками о край плахи и опустила подбородок на руки. Булл кивнул Пикету, тот шагнул вперед, вытащил ее руки из-под подбородка и вытянул их вдоль тела приговоренной.

Она заговорила, снова на латыни, сначала прочитала псалом, затем, вверяя свою душу в руки Господа, несколько раз произнесла:

— «In manus tuas, Domine, commendo spiritum meuml». [41]

Булл занес тяжелый двусторонний топор высоко над головой. Казалось, прошла вечность, прежде чем топор, описав огромную дугу, опустился на затылок Марии. Звук ломающей кость острой стали взорвал тишину, словно удар ножа мясника. Булл посмотрел через прорези маски вниз на кровавое месиво. Черт, он промахнулся. Кровь бросилась ему в лицо, он быстро взмахнул еще раз и снова ударил. На этот раз удар оказался точным, и кровь забила фонтаном.

Он опустился на колени рядом с телом, чтобы поднять отрубленную голову, но оказалось, что голова не полностью отделилась от тела и держалась на сухожилиях. Краем топора он перепилил их, затем схватил перепачканной в крови рукой голову Марии за волосы и поднял ее на всеобщее обозрение.

— Это голова Марии Стюарт, — прокричал он. Только это была не голова, а ее темно-рыжий парик. Ее выбритая голова покатилась по платформе. К счастью, благодаря маске никто не мог увидеть его лица, ибо Саймон Булл, сгорая от стыда, в этот момент закрыл глаза. Наконец он вспомнил, что должен сказать, и глубоко вздохнул:

— Господь, храни королеву, — горячо произнес он.

У Булла выдался плохой день, который становился только хуже. Когда они омыли и раздели тело, одежду у него забрали, чтобы сжечь. А еще у него отобрали распятия, четки и бусы. Позже Уолсингем решит, что с ними делать. Когда Булл, чувствуя, что его надули, возразил, заявив, что у него есть право оставить себе имущество казненного, кто-то тихо произнес, что «непозволительно делать из этой проклятой женщины мученицу и оставлять после нее какие-либо реликвии».

Когда с казненной снимали одежду, чтобы вынести во двор и сжечь, из вороха ткани вдруг выскочила перепачканная кровью маленькая собачка, терьер. Глаза Пикета сверкнули, когда он увидел животное, и его лицо под маской озарила улыбка.

— Привет, — произнес он, беря на руки собачку.

— Оставь ее, — мрачно сказал Булл. — Раз нам не разрешили оставить себе распятие, то не позволят взять и собаку.

Дэнис Пикет неохотно выпустил из рук собачку, и она, скуля, побежала к обнаженному трупу своей хозяйки. Пикет с тоской наблюдал за собачкой.

— Знаете, господин Булл, того мастифа, о котором я вам рассказывал, я так и не смог убить. Он до сих пор живет у меня, замечательный пес. Я зову его Булли в вашу честь.

— Что ж, приятель, тогда тебе нужно звать его Господин Булл, а?

— Вы правы, господин Булл, так и сделаю. С этого дня я буду звать его Господин Булл.

Глава 15

Костры освещали подернутое влажной дымкой ночное небо. На каждом углу и во всех тавернах менестрели наигрывали веселые мотивчики, а люди плясали, пили и радовались, не обращая внимания на дождь. Убийца и прелюбодейка, эта шотландская ведьма была мертва. Спустя долгие девятнадцать лет Англия освободилась от ее опасного присутствия. Пламя множества костров, которое к полуночи подобно огненной буре освещало угольно-черное небо, спустя несколько часов превратилось в едва тлеющие угольки, а пьяные гуляки уснули в своих кроватях.

Томаса Вуда лихорадило. Все пели, танцевали и пили, а он в одиночестве сидел за столом. А когда весь Лондон забылся глубоким сном, он продолжал бодрствовать. Он обкусал ногти почти до мяса и теперь срезал кусочки загрубевшей кожи с кончиков пальцев. В свете серого дождливого утра блики пламени от дюймовых огарков трех восковых свечей отражались от эмали его белых зубов. Пламя плясало и мерцало на сквозняке, проникавшем в его кабинет в Доугейте через щели свинцовых оконных переплетов. Порывы шквалистого ветра с дождем били в окно.

Эту ночь он провел без огня: как можно нежиться в тепле, когда холодное тело казненной Марии Стюарт брошено в ящик. Он сорвал с себя гофрированный воротник и швырнул его в дальний угол комнаты, затем взял перо, подрезал кончик перочинным ножом и макнул в чернильницу. Он торопливо принялся писать что-то на клочке пергамента, затем зачеркнул написанное. Нужно было составить деловое письмо Кристофу Плантену в особняк «Золотой Компас», знаменитому печатнику и книжнику из Антверпена, которому Вуд был обязан своим достатком. Но ни одного слова не приходило ему в голову. Он устал, да и время для мирских забот было неподходящим.

В дубовую дверь неожиданно постучали.

— Войдите.

Это была гувернантка, Кэтрин Марвелл. Вуд был богат, из тех торговцев, что в ту пору были хозяевами Лондона, однако не мог позволить себе большой дом: это было небезопасно из-за тайн, которые он был вынужден хранить. Днем приходили служанки и кухарка, плотники с каменщиками, занимавшиеся строительством, а по ночам оставались они с Кэтрин, дети и двое их постояльцев, иезуитские священники Коттон и Херрик. Постояльцы носили одежду слуг на случай, если придет кто-нибудь посторонний. Именно их присутствие ставило под удар безопасность его семьи.

Томас Вуд понимал, что все в доме находились в смертельной опасности, и не находил себе места. Укрывательство посланных из-за границы священников по закону приравнивалось к измене. Лондон кишел шпионами и предателями, они могли в любой момент обнаружить священников и сообщить персевантам об их местонахождении. Но у Томаса Вуда не было другого выхода как принять у себя в доме этих людей; последней волей его умирающей жены Маргарет была просьба воспитать детей в истинной вере. Детям были нужны наставники и регулярное посещение мессы. Еще Маргарет просила его при любой возможности оказывать содействие гонимой церкви. Он пообещал ей исполнить ее волю, так как любил ее и она умирала. С тех пор он каждый день сожалел об этом. По собственной воле он бы ни за что на это не согласился. Откровенно говоря, временами он сомневался в собственной вере в Бога.

Однако, несмотря на то что Коттон и Херрик могли приходить и уходить когда им заблагорассудится, перед уходом они одевались как торговцы или джентльмены. Находясь в доме днем, они прятались, и только ночью, когда прислуга уходила, они в одежде слуг отваживались выйти из своего укрытия, чтобы поесть и пообщаться с членами семьи.

— Кэтрин, рад тебя видеть.

— Я тоже, господин.

— Печальный день.

— Да, господин.

— Утешимся тем, что теперь она находится в лучшем месте.

Томас Вуд никогда не встречался с Марией Стюарт и все же почитал ее. Да, иногда он был нетверд в вере, но он точно знал, что если и существует религия, то это Римско-католическая церковь королевы Марии. Англиканскую церковь Елизаветы и ее священников он считал кощунствующими самозванцами, проявлением власти, а не духовности. В его воображении у Марии Шотландской было лицо его любимой покойной супруги. Он грустно улыбнулся Кэтрин.