И вдруг раздался звонок - Мария Халаши

Габи бросилась к окну и тоже выглянула. На улице смеркалось, но небо было ясное: ни единого перистого облачка.

— Дождя не будет, — заявила Габи. — И туч нет.

Плечи папы дрогнули. Он высоко держал голову, задрав ее к небу, но в небо не смотрел. Если бы Габи не знала, что папа большой и сильный, она подумала бы, что он держит так голову, чтобы сдержать слезы. Она еще никогда не видела, чтобы папа плакал. Не было у него слез и сейчас…

— Папа, — проговорила Габи за его спиной, — посади меня в коляску. Только на минуточку, — добавила она умоляющим тоном.

Это просто так сорвалось у нее с языка. Случайно. Она не думала об этом серьезно. Все теперь только для Шарики. Габи даже в коляску не может сесть. Сейчас папа закричит на нее…

Но папа не закричал. Совсем напротив! Он схватил Габи, расцеловал в обе щеки и одним махом посадил в коляску.

— Родная! — крикнул он в ванную. — Иди к нам, Дёрди! Мы придумали чудесную игру.

И начал толкать коляску с Габи по комнате. Показал, как надо вертеть колеса, если захочется покататься самой.

Мама вышла и остановилась в дверях. Она тоже на стала кричать, что коляска куплена для Шарики, а Габи должна немедленно из нее убираться. Нет. Мама стояла, смотрела, даже подбадривала Габи. Спросила у нее, удобна ли коляска.

— Очень, — рассмеялась Габи. — Классная коляска!

Она собиралась спросить, можно ли ей завтра выкатить коляску на улицу, но в этот момент папа сказал Шарике:

— Видишь, доченька, какая хорошая игра? Теперь попробуй ты. Эти два колеса будут твоими ножками… пока ты не выздоровеешь.

Мама подбежала к Шарике, чтобы взять ее на руки. И Габи тотчас поняла, что ни завтра, ни вообще никогда она не сможет выкатить коляску на улицу. Коляска принадлежит Шарике так же, как маленький транзистор, настольные игры. И сейчас Габи посадили в нее лишь для того, чтобы и Шарике захотелось в ней покататься. Никто ничего не произнес, но Габи вылезла из коляски и, высоко задрав голову, как это недавно, стоя у окна, делал папа, вышла из комнаты.

Мама с папой усадили Шарику в коляску. Возили ее, катали, учили девочку обращаться с колесами, и никто из них не заметил, когда Габи исчезла из комнаты.

Уже второе воскресенье они всей семьей, вчетвером, отправлялись утром на прогулку. Мама настаивала на том, чтобы Габи шла с ними, хотя банда "Шесть с половиной" и по воскресеньям собиралась на лестнице. И какие бы Габи ни приводила отговорки, маму они не интересовали. Габи ничего не оставалось, как идти с ними.

Сегодня утром, например, когда мама велела Габи одеться получше, та заявила, что у нее болит живот.

— Погуляешь — пройдет, — ответила мама, и стало ясно, что больше она обсуждать этот вопрос не желает.

Начали одевать Шарику. Габи, конечно, бегала, носилась по комнатам: мама гоняла ее то за чистыми носками, то за носовым платком. В конце концов мама завязала Шарике белый бант, и та стала похожа на пасхального зайчика. Папа вынес коляску Шарики на улицу, мама взяла девочку на руки, а Габи пришлось тащить вслед за ними мамину сумку и маленький клетчатый плед, которым и в коляске Шарике накрывали ноги.

Они остановились у кондитерской, Габи получила два форинта на мороженое, а Шарике папа вынес вафельный стаканчик. Шарика указала на противоположную сторону улицы и спросила:

— Почему та тетя летом ходит в шляпе?

Габи тоже подумала: "Действительно, зачем носить шляпу, когда жара стоит такая, что и комбинацию можно не надевать?"

— Тетя думает, что в шляпе она красивее, — ответила мама.

Шарика рассмеялась, Габи тоже: даже с этой стороны улицы было видно, что тетя мало чем отличается от огородного пугала.

Мама велела Габи немножко покатать Шарику. Габи не успела удивиться этому предложению, как мама выпустила из рук коляску, уступив ей место.

Габи взглянула на папу, когда дотронулась до холодной металлической палки, с помощью которой двигали коляску. Лишь в одном месте палка сохранила тепло маминых рук. Папа ответил Габи взглядом, который говорил: "Я знаю, вообще-то ты хорошая девочка. Все остальное — недоразумение…"

Габи обеими руками ухватила палку, как это делала мама, и покатила коляску. Металлическая палка блестела, и, когда на нее падал луч солнца, прорвавшись из-за домов или крон деревьев, блеск этот слепил Габи глаза. Она смотрела на палку, на свои руки: кисти были напряжены. Габи не поднимала головы. А когда подняла, было уже поздно.

Первым завопил Баран:

— Габи, привет!

И рысью помчался к Габи, от него не отставал Шумак-младший, который и сейчас не забыл о приличиях и, запыхавшись, кричал:

— Добрый день! Здравствуйте! — А это явно относилось к родителям Габи.

Рамона с Моноклем прибежали одновременно, вскоре подоспела и Браксаторис на своих коротеньких ножках.

Габи так резко отдернула руки от железной палки, словно вдруг обожглась.

— Привет! — кивнул ей Шумак-младший и уставился на Шарику. Потом спросил: — Это твоя сестричка?

Папа так и застыл с приветливой улыбкой, ошеломленная мама прижала к груди маленькую красную сумочку, когда Габи запинающимся от волнения голосом ответила:

— Что ты, это не моя сестра… Что ты!.. Просто девочка из нашего дома.

И Габи, перебежав на другую сторону улицы, свернула за угол и исчезла из виду.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вики получила прощение. Происшествие обсуждали все жители Комнатии. Венцель Железный пыжился на своих трех ногах, требуя во что бы то ни стало назначить какое-нибудь наказание. Карчи Кувшин пытался здравыми доводами убедить упрямый торшер в том, что Вики задела Рози случайно, сама того не желая. Карчи ораторствовал, будучи слегка под хмельком, но с ним согласились, несмотря на это. Итак, в Комнатии воцарился мир. На радостях Ханна показала всем подарок, который получила от Дюлы. Ведь за это время она успела открыть маленькую восковую посылочку и вынула из нее тоненькое, как волосинка, золотое колечко.

А Шарика сидела в своем кресле и грустила.

— Доченька, что с тобой, моя маленькая? — спросил папа, но по лицу его было видно: он прекрасно знает, почему Шарика такая грустная.

Габи…

Когда они вернулись домой с воскресной прогулки, Габи была уже дома. Когда вошла мама, Габи присела на корточки возле комода. Сделала она это напрасно. Мама просто не замечала Габи, словно та была пустым местом. Габи выскользнула из комнаты, потом снова в нее вернулась. И тут ее обидел Перс. Он нарочно подвернул свой угол, чтобы она споткнулась о него. Все произошло именно так, как Перс и замыслил: Габи стукнулась носом об пол. Шарика увидела, что Габи сильно ударилась, но ни капельки этому не обрадовалась.

Свою собственную сестру все-таки жалко…

Днем пришла тетя Вильма. Габи дома не было, после обеда она спросила папу, не отпустит ли он ее погулять. Папа задумчиво посмотрел на Габи — казалось, ответить ему было очень трудно — и медленно произнес:

— Ступай…

Тетя Вильма на этот раз не принесла ничего необычного. Она вообще ничего не принесла.

Трое взрослых удалились в другую комнату, закрыли за собой дверь, оставив Шарику с иллюстрированной книжкой и маленьким транзисторным приемником. Шарика полистала немного книжку с картинками, потом бросила ее на пол.

И рассчитала правильно: мама в мгновение ока оказалась возле нее, подняла книгу и ушла обратно, но дверь за собой не закрыла.

Шарика не все услышала, однако поняла из разговора, что они обсуждают утренние события: как Габи отреклась от нее, крикнув детям, что Шарика ей не сестра.

А вообще-то Габи не так уж плохо с ней обращается. Вот и прошлый раз она попросила у Шарики деньги, которые та сэкономила и хранила под креслом, в коробочке от лекарств. Габи пересчитала деньги и сказала:

— Хватит как раз на плитку шоколада с орехами. Я сбегаю, куплю, и мы поделим пополам… Ладно?

— Ладно.

И Габи разделила шоколад точно пополам. Шарике даже на орех больше досталось.

Тетя Вильма считала, что Габи не такой скверный ребенок, как утверждает мама.

— Ты не умеешь с ней обращаться, Дёрдике, — сказала тетя Вильма. — Ты нетерпелива. Вы оба с ней нетерпеливы. Вы обращаете внимание только на Шарику. Я понимаю, о Шарике сейчас надо больше заботиться, но ведь у вас не один ребенок, а двое…

Тетя Вильма немного помолчала и добавила:

— Да и я все только Шарикой занималась. Сорок лет проработала учительницей, а ума — как у старой гусыни! Совсем соображать перестала. Я будто ослепла!

До Шарики отчетливо доносилось каждое слово тети Вильмы. Тетя Вильма была слегка глуховата на одно ухо и, как все тугоухие люди, говорила громко. Следующую ее фразу Шарика тоже ясно расслышала:

— Отдайте Габи мне! На несколько недель. Или на все лето. Пока она была маленькой, она прекрасно себя чувствовала у меня. И она успокоится, и вы успокоитесь, и все наладится. Да и я, по крайней мере, не одна буду…