Подобно Войне за Веру - Лиланд Модезитт

— Нет, просто стандартная формулировка. Сама знаешь, как они пишут: «в интересах Службы» и «для дальнейшей подготовки перед вашим новым назначением».

— Твоим новым назначением?

— Будут делать из меня пилота.

Она вздрогнула.

— И ты готов навек всех оставить?

— Это больше не так. Погрешность перехода стала ниже. Как правило, это день-другой, а то и несколько часов при коротких прыжках.

— Скажи это людям с «Линнея». Двенадцать лет, не так ли, вышло между Перльей и Каждартой?

— Там были нарушения в системе перехода.

— А как насчет лейтенанта Акихито?

Тристин содрогнулся. Лейтенант Акихито был вторым пилотом-испытателем систем перехода. Он объявился живой-здоровый после того, как его сочли мертвым, когда система дала сбой. И вот он явился, молодой, цветущий, полный сил. С опозданием на семьдесят лет!

— Такое случается, Тристин. Моя мать работала с фархканами и потеряла год на обычном ремонтном испытании. — Голос Эзилдьи звучал мягко. — И погрешности перехода дают в сумме так много… Что подумают твои родные?

— Не знаю. Я отправляюсь на Перлью. Мой отец всегда меня поддерживал, — Тристин рассмеялся. — Даже когда был убежден, что я не прав.

— А мать?

— Она и отец, как правило, соглашаются. В свое время она была инженером корабельных систем. Затем занялась музыкой, говорила, это так близко к музыке сфер. Теперь преподает.

Эзилдья кивнула сама себе.

— А не рано ли для нового назначения? Ты пробыл на Периметре только десять стамов, даже не год.

— Будет одиннадцать стамов, когда я уйду. От года до пятнадцати стамов — это нормальная ротация. Лишь малость рановато, если учесть разницу между стандартным и местным годом. Кроме того, нет станции, куда я могу вернуться. Пока нет. Саболи, он служил там, когда я прибыл, ушел менее чем через год. Говорил, потому, что врата перехода в Дуодеке опасны. — Тристин рассмеялся. — Думаю, он просто пытался найти оправдание внезапному решению.

— И куда он отправился? — Вопрос Эзилдьи прозвучал бесстрастно.

— На Орбитальную станцию Хелконьи. Я велел ему передать привет Салье. Полагаю, он туда попал. Я получил послание от сестрицы с намеком, что он не в ее вкусе.

— Что думает твоя сестра об этом приказе? — Эзилдья покачала головой. — Фу, ну и дура же я. Она не знает. И не может знать. Как ты думаешь, что бы она сказала?

Тристин прыснул.

— Не знаю. Но она одна из тех, кто всегда хотел участвовать в хелконском проекте. Она нам об этом все уши прожужжала, когда начала изучать биологию. — Он пожал плечами. — Должен признаться, она сказала бы нечто вроде: поступай, как сам считаешь нужным.

— Понятно. Вы все в семье такие… мессиански настроенные. Это ревячья наследственность?

У Тристина перехватило дыхание, точно его ударили в живот. Отдышавшись, он спросил:

— Это ты о чем?

— Ты по-настоящему не веришь в людей, Тристин. Ты вроде бедных ревяк, которых уложил, разве что боец ты получше. Мы сделали тебя лучше. Ты Эко-Тех со слепой верой, крайним самомнением и громадной способностью подключаться. И ничто, точь-в-точь как у ревяк, не способно поколебать твоей веры. Ни ряды тел, ни то, что ты едва не лишился ноги, ни реальная вероятность смерти. — Она крепко сжала губы и заморгала. Тристин наблюдал, как ее щеки опали, затем заковылял вперед, подволакивая негнущуюся ногу. Аромат флерисля поплыл к нему, неуместный в настоянном на масле и пластике воздухе маранских куполов.

— Нет, — она протянула руку. — Я не могу больше надеяться. Знаешь, на что похоже, когда теряешь кого-то дважды? Конечно, нет. Ты никогда никого не терял, потому что никогда не допускал никого к своему сердцу.

— Это несправедливо.

— Более чем справедливо. Ты веришь в свои идеалы больше, чем в людей. Большое утешение принесут тебе твои идеалы, когда тебя, наконец, одолеют года. Или ревяки. Впрочем, это вряд ли случится. Ты сам себя одолеешь. Другой управы на тебя нет.

— Эзилдья…

— Великая и блистательная Коалиция может нуждаться в тебе и таких, как ты, но не я, — Эзилдья поглядела на Тристина.

— К чему все это?

— Просто уйди. Пожалуйста, Тристин. Если не понимаешь, то все мои объяснения останутся пустым звуком. А если понимаешь, — она глубоко вздохнула, — то мне вообще нечего объяснять. — Она помедлила. — Прости, я не хотела выплескивать столько эмоций. Просто уйди. Уйди и явись на свою подготовку. Уйди и спаси нас всех. Ты не можешь спасти меня или себя, но иди и спаси Коалицию.

Тристин стоял, и его все заметней пробирал озноб. Он не такой, как ревяки. Ничуть. Она что, не видит?

— Просто уйди. Все равно ведь уйдешь. Рано или поздно. Просто уйди.

Наконец он повернулся и медленно зашагал к двери. Что бы он ни говорил, эта женщина не передумает. Он знал наверняка.

Глава 16

Трубочелнок, следующий из космопорта, зашипев, остановился у станции Восточный Конец. Тристин подхватил вещмешок и наплечную сумку и вышел на зеленые и серые изразцы хорошо освещенной подземной станции. Газоразрядные трубки над головой проливали мягкий желтый свет, почти такой же, как в туннелях Клисина, но в воздухе угадывались запахи растительности, а не аммиака, как на Маре. Мать с малышом шла ему навстречу по чистым полированным плиткам платформы станции.

— Лейтенант, — прошептал темноволосый мальчик, на миг выпустив руку матери. — Как папа.

Тристин коснулся берета кончиками пальцев, затем улыбнулся как мальчику, так и его такой же темноволосой маме. И быстро зашагал по освещенному туннелю к лестнице на станцию электродороги, задержавшись, чтобы провести карту через считыватель и оплатить трубочелнок. Те же две кредитки, что и всегда. Поднимаясь по ступеням, он старался не хромать. Нога не болела, но еще плохо гнулась, несмотря на все упражнения, которые он делал в реабилитационном отделении и даже на «Эдамсе» на пути к Перлье. Наверху, по обе стороны от широкой лестницы, на клумбах, окаймленных синим камнем, топорщили иголки кедры бонсаи. Эти крохотные садики разводили по традиции, возникшей со времен основания Камбрии, как напоминание о вечнозеленых просторах старой Земли. Земли до ее Погибели, когда леса мгновенно обратились в угли.

Тристин поглядел на тусклое голубое небо, на облака, спешащие на восток к Палиеновому морю. Он полной грудью вдохнул воздух с привкусом дождя и цветов, которых не видел.

Электропоезд, бесшумно скользящий по скрытым рельсам, прибыл на станцию минут через пятнадцать. Тристин молча ждал его, созерцая, как зеленокрылые солнечники пили нектар из цветов тюльпанного дерева. В лицо ему дул влажный ветер.

До первой остановки он находился в вагоне автоматизированного поезда один-одинешенек. Потом вошли две старших школьницы, обе стройные и темноволосые. Девочка с более тонкими чертами лица и серебряным медальоном на светло-голубой рубашке глянула на Тристина. Ее глаза задержались на его форме, затем она отвела взгляд. Вторая девочка обвила подругу рукой, и на ближайшей остановке обе поспешили на выход. Тристин оглянулся и увидел, как они рухнули на скамейку у станционного садика. Девочка, которая отвела взгляд, безудержно рыдала. Тристин глубоко вздохнул. Может, она потеряла брата или молодого человека, кого-то дорогого? Сколько их, девочек вроде этой, да и мальчиков, которых навек разлучила война? Разве что никто не называл войной сражения на Маре и других планетах, разбросанных в космическом пространстве. Ревенант посылал свои военные отряды, а корабли охраны систем и офицеры Периметров не жалели сил, чтобы их уничтожить. Об этом предпочитали не говорить, во всяком случае, публично. Тристин надеялся, что девочка разрыдалась не из-за его внешности. Дело в его военной форме, а не в светлой коже и песочно-белых волосах, успокаивал он себя.

На следующей остановке пожилая женщина, седовласая и аккуратная, проворно взошла в вагон.

— Приветствую, лейтенант. Собираетесь приятно провести отпуск? Полагаю, у вас отпуск?

— Да, и надеюсь, он пройдет приятно. Спасибо.

— Не благодарите. Рада видеть вас здесь. Ведь кто-то должен возвращаться. Мне и самой пришел черед в тридцатом. В те годы даже Сафрия была дикой. Но тогда не приходилось особенно беспокоиться из-за ревяк. Не обращайте внимания, молодой человек, старушку развезло. Где вы служили, если я могу спросить?

— На Маре.

— Ну, там-то все еще только начинается. А потом однажды вы будете рассказывать какому-нибудь молодому офицеру о временах, когда Мара была дикой, и поражаться, куда уходит время. — Она улыбнулась. — Как я сказала, не обращайте внимания.

— Вероятно, вы правы, — Тристин тоже улыбнулся, ее живость вызвала у него облегчение. Она не шарахается и не рыдает — хоть какое-то разнообразие.

— О, я права, и когда-нибудь вы тоже будете правы.