Меня зовут Шон - Клер Макгоуэн

приходилось жить с ее матерью. И все же… Отчасти ответственность за тот кошмар лежала и на нем.

Она сказала:

— Спасибо. Надо сказать, больнице должно быть стыдно! Больше никто не приехал! А что операционные сестры, консультанты?

Конвей нахмурился:

— Ну… У них много дел, Элли.

Она стиснула зубы. Этот человек назвал ее по имени — так, как обращался к ней ее муж. И от осознания, что она больше никогда не услышит свое имя из уст любимого человека, она едва не упала прямо возле могилы на ровную черную землю. Ноги подкосились. Конвей успел подхватить ее за руку. Она отстранила его:

— Рада, что вы пришли. Не заедете ли после похорон?

Она не хотела устраивать поминки, но от нее этого ждали, и это был долг перед Патриком. Конечно, она надеялась, что людей будет больше, и заказала слишком много еды. Окорока, пластмассовые вазы с десертами — все придется выбросить. Пришли соседи, завистливо оглядывавшие мебель, условные приятели, с которыми она, заставляя себя покидать безопасную скорлупу дома, ходила на курсы флористики и кулинарии, стараясь стать лучшей женой, — как мило было с их стороны напомнить ей об этом болезненном опыте! — и Конвей. Разумеется, Конвей. Он пил хороший виски из запасов Патрика и явно никуда не торопился. Даже когда Элли распустила по домам помогавших со столом девушек, в основном местных и очень сильно накрашенных, вручив им остатки поминальной трапезы, чтобы не видеть их утром, он остался.

«Никто не пришел. Ну ты и неудачница!»

— Что ж, спасибо, что зашел, Джеймс, — попробовала она выгнать его подобру-поздорову еще раз.

Почему он не уходит? Он торчал у камина, разглядывая фотографии в рамках.

— Ты ведь была концертирующей пианисткой, когда вы познакомились?

— Да. Он пришел на один из моих концертов, дождался меня после окончания. С тех пор мы не расставались.

Он подошел после концерта в своей обычной нахальной манере. Коснулся ладонью ее голой спины.

— Мисс Ветриано? Простите, я только хотел сказать — это было просто божественно. — И посмотрел ей в глаза, и она поняла, что он имеет в виду, что это она прекрасна.

Конечно, позднее она выяснила, что он пришел не ради музыки. Почти совершенно лишенный музыкального слуха, он был неспособен отличить Рахманинова от какого-нибудь поп-хита. Он просто увидел афишу по дороге на работу. «Твои глаза словно смотрели прямо на меня. И длинные черные волосы… Я попался». Он не упомянул, что на фотографии она была в открытом платье с глубоким вырезом. Вот так это и работает в классической музыке. Если ты молода и хороша собой, у гебя есть шанс. Ей было тридцать, когда он впервые накрыл ее ладонь своей, и она боролась из последних сил. Чтобы добиться успеха, у нее оставалось всего несколько лет. А она была не из числа великих. Много работала над техникой, но критики были правы — ее душу словно сковал лед. Она играла без эмоции. Совсем не удивительно для мертвой девушки.

В обзорах и биографиях неизменно всплывала эта история с Себби, матерью и отцом. Журналисты хотели выяснить все до конца: «Что ты чувствовала, Элли? Должно быть, была опустошена. Тебе не казалось, что ты можешь найти утешение только за фортепиано?» Что с них взять… Они хотели бы разложить весь мир по полочкам своими аккуратно выстроенными фразами. «Я была опустошена, — повторяла за ними она. — Да, казалось, весь мир рухнул». Были и деньги, и гостиничные номера, и аплодисменты, и платья, но никого не было рядом. Пока не появился он. Врач. Хороший человек, как ей показалось.

В тот первый вечер, на банкете после концерта (в числе приглашенных гостей его не было, но он как-то сумел договориться) он взял ее за руки:

— А мы с тобой не слишком отличаемся друг от друга. Все зависит от наших пальцев.

— Ты хирург?

— Вроде того, — он нежно сжал ее ладони, полностью укрыв их своими. — Как тебе только удается брать все эти ноты?

Она начала рассказывать об аппликатуре и о том, как трудно бывает играть женщине с узкими ладонями. Он, казалось, жадно слушал. Как же она смеялась, когда выяснилось, что это была всего лишь игра, что он и понятия не имел, о чем она говорит! А смеяться не стоило, потому что на самом деле они были разными. Она не умела притворяться, и в этом была ее проблема. А он… он слишком хорошо это умел.

* * *

Конвей все не отставал:

— А твоя семья?.. Ты ведь рано осталась сиротой? Она поморщилась — как всегда, стоило кому-нибудь коснуться этой темы:

— Увы.

— Ты была единственным ребенком?

«Пожалуйста, уходи. Ну пожалуйста». Она нагнулась, чтобы поднять упавшую под стол салфетку. Как же невыносимо было видеть, как чужие люди топчут ее ковер ботинками, перепачканными кладбищенской грязью, как трогают ее вещи, оставляя пятна и отпечатки пальцев.

Он взболтал виски в стакане. Элли не предложила добавки. Через минуту она собиралась вышвырнуть его вон. И плевать на манеры!

«Ну и позорище!»

«Заткнись, мама!»

Конвей продолжил:

— Занятная вышла авария. Верно говорят, будто на дороге больше никого не было и он просто врезался в дерево?

— Должно быть, потерял управление. А может быть… животное или еще что-нибудь, или машина была неисправна. Они пока не знают.

— А ведь он — хороший водитель. Разве не смешно?

«Ох… Заткнись! Убирайся! Прекрати говорить о нем в настоящем времени! Его больше нет! Нет! Он умер!»

Она заставила себя улыбнуться:

— Ты был ему хорошим другом, Джеймс. Спасибо. Теперь, если не возражаешь, мне бы хотелось немного…

Он перебил ее:

— Мы были близкими друзьями, да. Дело в том, Элли, и мне жаль говорить об этом прямо сейчас, в самом деле, но Пэдди… он мне слегка задолжал.

— Что?

— Я одолжил ему денег. Ну, по-дружески. А теперь я сам оказался в затруднительном положении.

Элли уставилась на него. Он в самом деле стоит в ее гостиной, пьет ее виски и требует денег?

— Его только сегодня похоронили, — услышала она собственный голос.

Она еще не задумывалась о деньгах, о его пенсии, о накопительных счетах — всем этим занимался Патрик. Их юрист пообещал ей решить все вопросы. Он тоже приходил сегодня, принес свои соболезнования, не отрываясь от чаши с чипсами.

«Мне так жаль. Очень сожалею о вашей потере».

— Понимаю. Я бы и не заикнулся об этом, если бы не оказался на мели.

Тут ей захотелось убить этого типа в засаленном черном пиджаке. Пальцы у него были короткие,