Абсолютная альтернатива - Илья Те

— Решаю не я, — еще глуше произнес генерал.

— А кто, дьявол вас раздери?!!

Казалось от этого возгласа, Рузский вздрогнул как от пощечины.

— Это заговор Ставки, — хрипло заявил он. — Я всего лишь пешка. Так получилось, что вы с Императорским поездом прибыли именно на Дно и миссию поручили мне. Впрочем, неважно уже, это просто слова. Комитетом главнокомандующих фронтов мне только велено задержать вас до прибытия думских.

— Ложь!

— Не верите? — Рузский нервно хохотнул. — На станции телеграф. Запросите Алексеева и командующих. А там … решайте.

Час спустя я нервно бродил по комнате. Никто не препятствовал, разумеется. Поезд окружили солдаты Рузского, пушки и пулеметы. Ожидали представителей Думскдумского комитета. Придворных из Свиты и атаманцев императорского конвоя пока никто не резал и не развешивал на деревьях, но соотношение сил было ясно с первого взгляда — сотню придворных невозможно противопоставить войскам огромного фронта. Многие из моих спутников еще ничего не знали. Все догадывались, что происходит нечто ужасное, но посоветовавшись с Воейковым и Фредериксом я решил не объявлять им подробности, дабы не обострять противостояние и избежать тотальной резни. Рузский не возражал.

Энциклопедия моя молчала, но царь Николай, оказавшись в сходных обстоятельствах, со всей очевидностью действовал, как и я, ибо других вариантов логика не предусматривала. Можно было устроить тут бойню, начать палить и рубиться шашками, но к чему? Ведь как бы там ни было, суть ситуации скрывалась отнюдь не в Рузском и не в делегатах от Думы. Прежде всего, царь ждал мнений своих генералов — командующих штабов и фронтов. От них, а вовсе не от болтунов-депутатов и не от бастующих пролетариев, сейчас зависело будущее Российской державы.

После нашего разговора, Рузский ушел, и Фредерикс с Воейковым отправились с ним. В присутствие графа, генерал сделал запросы в Ставку и далее — командующим фронтов. К солнечному полудню второго марта, начали приходить их сумрачные ответы.

Я медленно перебирал телеграммы одну за другой, все глубже и глубже осознавая всю глубину окружавшего Николая предательства. Открытия впечатляли.

Первое сообщение поступило от генерала Брусилова — командующего юго-западным фронтом, героя войны и моего личного полководца-кумира. Популярный военачальник, обласканный медалями, орденами, всеми мыслимыми почестями и наградами, возможными на тот момент в армии и стране, писал своему государю дословно следующее:

Чтение «посланий» происходило все в том же вагоне-салоне, защищенном от зимней стужи трехслойным стеклопакетом и стальными стенами бронепоезда, мне, однако, казалось, что я держу в руках обжигающий пальцы лед. Подобные телеграммы пришли от всех, за исключением командующего Западным Фронтом генерала армии Эверта, который, по словам Алексеева, отсутствовал на данный момент в своем Штабе и разъезжал по окопам. Но все остальные — ответили. Телеграмму прислал даже командующий Балтийским флотом вице-адмирал Непенин, которого, если не обманывала меня Каиновская энциклопедия, пьяные матросы исколятисколют штыками, а потом пристрелят в сортире, спустя всего несколько месяцев после моего отречения, которого с таким жаром сейчас добивался от меня вице-адмирал.

Все лидеры армии как один призывали царя «принести жертву на алтарь Отечества и Народа» — отказаться от власти. «Собаки!» — размышлял я, со злостью сминая бумаги. Слезы почти наворачивались на глазах. Сам Император был стоиком и, вероятно, мог сдерживать свои чувства, однако я не являлся царем Николаем Вторым и был не в силахмог этого терпетьделать. Руки дрожали, перебирая леденящиеобжигающе ледяные пальцы листы, дрожали, глаза почти не видели текст.

Одна телеграмма поразила более всех. Длинная лента, пришедшая с Кавказского фронта, даже не наклеенная как обычно на телеграфный бланк для удобства чтения, вещала:

Это писал царю его родной дядя, Великий Князь. Тоже — Романов. Текст гласил:

Во рту стало кисло. Дочитав, я с отвращением сплюнул на пол, в очередной раз шокировав стоящего в этот момент рядом Фредерикса. Чертовы изменники! Должно быть, для самого Николая Второго только что прочитанное письмо явилось самым страшным ударом. Никто из его генералов не оказал ему поддержку, но это можно было еще перенести. Однако то, что даже родной дядя, ближайший из близких, внук самого Николая Первого, призывал его к отречению, просто не укладывалось в голове. Не только в его — в моей!

В отличие от моего реципиента, Великий Князь Николай Николаевич не являлся мне родственником, но до чего же было противно!

Масштабы заговора просто поражали. Охватывающий Думу, крупнейших заводчиков, министров правительства, верхушку армии и флота, тщательно продуманный, и при этом, как показало будущее, совершенно безумный по результатам, — ведь он столкнет страну в пропасть…

Нет уж, к дьяволу! — внезапно подумал я. Царь Николай всегда обращался к Богу, однако, учитывая обстоятельства, время Бога должно быломогло сейчас убраться к чертям. Я не собирался сдаваться. И демоны, недоступные канонизированному православием Николаю, были вполне доступны никчемному хронокорректору со щенячьей кличкой Ники.

В конце концов, для Ники и Каина это всего лишь попытка.

Скомкав послание Великого Князя, я привычно бросил его в ведро.

Наконец, дСпустя еще минут тридцать, Думские, наконец, прибыли, о. О чем и доложил Воейков, войдя в салон и звонко щелкнув каблуками.

Дослушав флигель-адъютанта, я выбрался на платформу, — чтобы вдохнуть свежего зимнего воздуха перед самыми страшными переговорами в своей жизни. На улице стоял легкий мороз. Шел снег.

Издалека, медленно наползал на станцию новый незнакомый мне поезд. Короткий, словно обрубленный, жуткий в мутном свечении звезд, отражавшихся в грязно-снежном покрове. Весь освещенный огнями, он состоял из паровоза с одним вагоном, и медленно выдвигался из темноты. Это прибыли — господа из Думы.

Господами, собственно называл их генерал Рузский, именно так: «господа делегаты». Однако это было не просто вежливое обращение, принятое меж российскими подданными. На станцию Дно прибыли действительно Господа, — господа моего будущего и будущего огромной древней страны.

Не знаю почему, но руки мои при виде чужого поезда снова затряслись, хотя непосредственной опасности жизни или здоровью моему в этот печальный момент ничего не грозило. Я взглянул в вагонное стекло — в слабом отсвете станционных огней там отражалось сСмертельно бледное лицо царя Николая отражалось в вагонном стекле. Кожа была выглядела коричневойая, морщинистойая, будто опаленнойая жаром. Под глазами налились чудовищные мешки — след бессонницы и переживаний. «Измена, трусость и обман!»[7] — кажется, так написал сам Николай в день отречения в своем дневнике. Разумеется, в той, реальной истории, — об этом писала энциклопедия. А что же напишу я? Воистину, лучше, чем царь, не скажешь.

Тем временем, короткий состав окончательно остановился, дыхнул в морозную ночь раскаленным паром, стальные колеса замерли над стальным полотном. Какие-то фигуры начали прыгать с подножек. Не в силах более наблюдать за явлением изменников-победителей, я от вернулся в вагон-салонв вагон-салон.

Туда же, через пару минут, победно блистая глазенками, ввалился генерал Рузский. Он не нуждался в дДумских, чтобы убить или низложить монарха — стрелкового батальона на это хватало с лихвой, однако, в поддержке нуждались останки дырявой совести. Матерый вояка боялся грешить один.