Абсолютная альтернатива - Илья Те

Тем более удивительным в данных обстоятельствах казалось поведение Думы. Как мне докладывали, пПоследняя почти никак не реагировала на скорое приближение своего неминуемого конца. Громогласных ораторов стало меньше, улицы очистились от демонстрантов, никто не пел гимнов свободе, однако попыток «мириться» заговорщики также не проявляли. «На что они надеются? — размышлял я. — Как мой Беляев, на божью помощь?»

Как бы там ни было, развязка стремительно приближалась, и шансов в ней у мятежников не было имелось ни одного.

Станцию «Дно», как место ожидания царем поспевающих вслед карательных войск, Алексеев назначил мне не случайно. Вот уже год, после наступления немцев и знаменитого отката русской армии в 1915 годум, на станции размещался штаб Северного Фронта, объединившего первую, пятую, шестую и двенадцатую русские армии. А значит, теоретически, станция Дно являлась для Императора самой надежной и безопасной точкой на карте северо-западных губерний. В неисчислимом множестве здесь стояли преданные полки, и генерал Рузский, недавно назначенный Николаем, управлял отсюда огромным фронтом, простиравшимся от осажденной гуннами немцами Риги до самых Барановичей. Рузскому подчинялись сотни тысяч военнослужащих, и, разумеется, никакая Дума, никакой питерский гарнизон, никакие бунтующие пролетарии или террористы-социалисты при всем желании не могли грозить сюда кулаками.

Поезд тем временем, дополз до перрона. Где-то посередине платформы находилась каморка дежурного, а также начальника станции. На отдаленном же конце ее топтался по грязному снегу замерзший караульный солдат. На прибытие нашего поезда никто совершенно не реагировал. Наконец, спустя почти десять минут одинокого «стояния», на платформу выгребся какой-то мрачный молодой офицер, мутным взором посмотрел на наш поезд, и, не выказав ни малейших признаков суетливости, скрылся за дверью вокзала.

Все это насторожило меня.

Решив подготовиться к встрече, я вернулся в салон-вагон, опоясался, накинул шинель и фуражку. Вернулся и з. Затем, пройдя в соседний вагон, вызвал Воейкова и охрану.

Прошло Минуло еще несколько минут, прежде чем я увидел приближающуюся к бронепоезду встречающую делегацию «местных». Возглавлял ее невысокий субъект в форме генерала армии. Перебирая толстыми ножками, он смешно перепрыгивал перешагивал через рельсы. Вслед за ним спешили еще около двух десятков военных, все до единого — офицеры. Простых солдатских шинелей в толпе видно не было, не заметил я также перекинутых через плечо винтовок, пристегнутых штыков и уж тем более не уместных на занесенной снегом станции шашек и сабель. Приближающиеся люди, таким образом, на штурмовую группу не походили.

В лидере делегации без труда угадывался командующий Северным фронтом генерал Рузский. В этом не было сомнений хотя бы потому, что «на Дне» не имелось других полных «генералов армии». Круглолицый военачальник шел медленно, будто нехотя и выражение его лица, очень бледное в тусклом свете луны и немногочисленных электрических фонарей, освещавших платформу, вдруг живо напомнило мне выражение лица Иванова, которое запомнилось мне при расставании.

— Не езжали бы, Ваше Величество, — сказал мне тогда Иванов еле слышно, — остались бы в Могилеве.

— Может, поделитесь со мной причиной? — спросил его я.

Но Иванов только спрятал глаза:.

— Предчувствие, Государь. А причины нет, в самом деле. Переживать за царственную особу, мне велит моя преданность, а…

— А еще преданность велит быть со мной откровенным. Предчувствие? Да черт с вами, генерал.…..

Я чувствовал тогда, что Иванов чего-то мне не досказывает, но пребывал в уверенности, что недосказанность эта касается опасности операции, каких-то военных аспектов, ов которыхе в виду безвольности или глупости Николая офицеры отказываются сообщать.

Однако сейчас, глядя сквозь замороженные стекла вагона на плотно сбитую фигуру командующего Северным фронтом, в голову лезла, карабкалась, проползала, крамольная мысль: до Царского можно ведь не добраться…

Казалось, Рузский нарочно двигался не спеша. Во всем его облике, отражалась чудовищная борьба, захватившая сердце этого незнакомого мне человека. Голова генерала, как видно в тяжелом раздумье, была опущена вниз. За Рузским, отставая от него на полшага, брел, сумрачно сдвинув брови, генерал-лейтенант Данилов, а также прочие старшие офицеры северных армий, которых теперь, на коротком расстоянии, я узнавал одного за другим по фотографиям из «Энциклопедии» одного за другим. Все эти люди, как ни странно, казались страшно подавленыподавленными.

Подавленность приближающейся делегации постепенно передавалось и мне, ощущение чего-то страшно-неотвратимого вдруг заполнило мою черепную коробку. Контрастное отличие этой встречи от тех почти торжественных приемов, что мне оказывали в других губернских городах, завораживало, почти гипнотизировало меня. Гражданские лица, те самые, от которых я ожидал ненависти и бунта, встречали меня, подбрасывая в воздух шапки. А старшие офицеры моего штаба, — цвет нации и дворянства — молчаливым кильватерным строем из сгорбленных мрачных фигур.

В одно из мгновений, я хотел крикнуть немедленно отправляться, открыть огонь по бредущим меж рельсов сумрачным силуэтам, и под парами, надрывая машины, убраться со «Дна». Но куда? Не эту ли станцию командующий Алексеев назвал самым надежным для меня местом?

Развернув к Воейкову бледное лицо, я велел ему встретить гостей.

Станция Дно. Тот же день.

Шесть десять утра.

Мы стояли в вагон-салон-вагонее.

Присутствовали министр Двора граф Фредерикс, адъютант Воейков, я, командующий фронтом Рузский и два его офицера. Остальные, включая мою охрану и спутников Рузского во главе с Даниловым, остались ожидать за дверью — в тамбуре и соседнем вагоне.

Хотя ко мне явились офицеры собственной армии, диспозиция напоминала переговоры с врагом — трое на трое, две группы, одна напротив другой.

Впрочем, Рузский не был мне другом, — я ощущал это кожей, почти подсознательно, сердцем и подкоркою мозга. Невнятно поприветствовав меня, Рузский ввалился в салон-вагон, и кивнул мне, как равному, не отдав честь, не сказав ни слова. Он молча скинул припорошенную мелким снегом доху, затем знаком, велел сделать то же самое своим офицерам. Ни слова не говоря, пришедшие побросали шинели и шубы на обитый шелком царский диван. Возмущенный нарушением этикета Воейков, попытался было вмешаться, но я качнул головой и несчастный мой адъютант, отступил к вагонной стене. Он тоже — почувствовал: м. Молчание Рузского и его спутников служило прологом к чему-то ужасному.

Не дожидаясь очередной бесцеремонности, я предложил всем сесть.

Два спутника генерала селитак и сделали, однако сам Рузский остался стоять. Было видно, что он сильно волнуется и желает покончить с целью своего визита как можно скорей.

— Государь, — начал Рузский дрогнувшим голосом, видимо не в силах более сдерживать гнетущую его тяжесть, — сС вашего позволения я начну, ибо разговор нам предстоит, возможно, долгий и нелицеприятный.

— Неприятный для вас, я надеюсь, — пошутил я, хотя под ложечкой предательски засосало. — А впрочем, валяйте.

Рузский взглянул на меня чуть удивленно, но, видимо, собственные переживания занимали генерала на данный момент гораздо более необычного поведения Императора.

Шумно вздохнув, он продолжилначал:

— Утром, государь, я разговаривал с руководителем временного думского комитета, господином Родзянко…

Я молчал и только глядел на его лицо. По- видимому, Рузскому стало нехорошо. Он покраснел от стыда, и, очевидно злясь на себя, оскалился.

— Сообразно беседе с Родзянко, имею вам сообщить, государь, — произнес он быстро, торопясь высказать все, приготовленное для этой, безусловно, «исторической» речи, — что части Северного фронта полностью одобряют действия дДумскумского комитета, и моим штабом принято решение действовать сообразно указаниям новой государственной власти.

Вот и все. Слова вылетели из уст. Неужели так просто?

Воейков дернулся, было, но я осадил его взглядом. Изменника следовало выслушать до конца.

— Я сожалею, государь, но теперь уже трудно что-нибудь сделать, — ободренный моим бездействием предатель быстро заговорил. — Вся страна, все прогрессивные люди великой России настаивают на реформах. Вы не слушались нас, государь… и мы… и мы решились на социальные преобразования сами … — Рузский от волнения начал глотать слова, — а теперь … придется вам отвечать. Во избежание кровопролития в Петрограде, Ваше Величество, вы должны сдаться на милость победителей!

Я сдержанно рассмеялся.

«Все прогрессивные люди Великой России», подумал я, сколько пафоса — о. Опять, как и в случае с Родзянко. Неужели эти слепцы действительно полагают себя представителями всей бескрайней, огромной, на самом деле «великой», вернее «чудовищно великой» страны?! Неужели они не осознают, что «прогрессивные» пролетарии и крестьяне, измученные и озлобленные войной «прогрессивные» солдаты уже через несколько дней, начнут забивать им в плечи гвозди вместо погон, а в грудной клетке — вырезать орлов, насиловать их чистеньких обученных языкам дочерей и пьянствовать в дворянских дворцах?