Совок и веник (сборник) - Максим Кантор

Недвижимость души

Дом англичанина, который именуют крепостью, в реальности довольно чахлая конструкция. В этом я убедился, когда пытался поднять заклинившую оконную раму и рванул посильнее. Рама осталась у меня в руках, и мне пришлось объяснять хозяевам, что я это сделал не нарочно. Как такое нарочно сделать?

Правда, мой друг, поэт Добрынин, по кличке Бункер, однажды на спор вырвал унитаз из кафельного пола московского клозета. Но мы были молоды, задорны и выпили много зубровки. К тому же Бункер – поэт. А тут без особых усилий и рифмоплетства, раз – и вырвал раму из окна. В Англии все держится на соплях – и поразительно, что так долго держится! Демократия, канализация, монархия, человеческое достоинство – тысячу лет стоит, и все на соплях!

Яснее всего эта зыбкая, но привычная скрепа заметна в романах Диккенса, произведениях гениальных: сюжет, как правило, состоит в том, что герой, путешествуя по свету, видит язвы и беды бытия, он преисполнен сострадания; затем герой женится, вступает во владение наследством, и эпилог оставляет его вдали от невзгод. И невольно спрашиваешь: а эти-то, ну, те, которые там, в работном доме, они-то как? Оруэлл объяснял природу шаткого равновесия так: «Британский просвещенный гуманизм требует дать свободу и благосостояние угнетенным, однако английский уровень жизни, а следовательно, наша просвещенность требуют, чтобы ограбление продолжалось». И если отбросить патетику и социальную составляющую этого диагноза, останется обыкновенный бытовой символ: дом вроде бы крепкий, а пол гнилой, начнешь ремонтировать, все и посыплется. Вот и не ремонтируют. И пожалуй, правильно делают – видели мы не раз, что из-за ремонтов случается.

Я люблю Англию и даже полюбил особый английский стиль – стиль легкого разрушения, бесконечного упадка, романтической плесени. Надежное и достойное – это старое и немного рваное. Уважающий себя британец не выйдет в свет в новом пиджаке, общество может решить, что он выскочка или, хуже того, немец. Для соблюдения приличий нужен поношенный пиджак, дырявый башмак, треснутое зеркало, засаленная плита, продавленное кресло. Истый англичанин в чистоте и аккуратности склонен видеть вульгарность. Пусть континентальные рвачи обустраивают свой быт, строят добротные особнячки, вылизывают паркет, чистят сковородки. Подлинный вкус состоит в том, чтобы потертую истлевшую рухлядь подавать, как сокровище.

Однажды в Оксфорде, в Пембрук-колледже, мне неожиданно выделили чистую квартиру со сравнительно новой мебелью. Я даже растерялся – так это было непохоже на старый добрый Оксфорд. Заглянул в ванную комнату, ахнул: чистый кафель, европейский смеситель. Отопление работает – а это уж вообще ни в какие ворота не лезет. Посмотрел, что творится на кухне: чашки сверкают, плита вымыта. Я встревожился. И успокоился только когда сел к письменному столу, и стул рассыпался подо мной на части – он был склеен из кусочков.

Вот и сегодня – этакое буколическое окошко в доме, за окошком сад, вдали церквушка, а захочешь выглянуть в сад, понюхать розы, потянешь за раму – и рама вылетит к чертовой матери. Пока я стоял с рамой в руках и думал, что сказать хозяевам дома, я преисполнился неприязни к лондонской показухе, к британской недвижимости и к ценообразованию при капиталистическом строе. У меня и прежде бывали озарения на этот счет, но сейчас добавилась новая деталь.

Посудите сами: излагаю сухие факты. В доме стена толщиной десять сантиметров, гнилая рама с треснутым стеклом, канализация в плохом состоянии, вечные засоры, напор воды такой, что попытки спустить воду в клозете задерживают посетителя на полчаса, – вот вам и хваленая английская крепость. А Лондон – не Сицилия, прошу учесть. Если окна нет, отопление не работает, льют дожди и воет ветер, там довольно противно. Случай с рамой произошел в респектабельном квартале Лондона, в Бейсвотер, на границе с Кенсингтоном, так что обитатели дома могли утверждать, что проживают в Кенсингтоне. Владельцы этой пафосной недвижимости выставили свой трехэтажный домик на продажу за два с половиной миллиона (отмечу вскользь, что продать до кризиса не успели, надеюсь, не по моей вине). Ну мыслимое ли дело – требовать такие деньжищи за объект, в котором рамы оконные не держатся, и дерьмо спустить не получается? А еще Кенсингтон (Бейсвотер?)! Это означает только одно: дома на окраинах еще хуже. Каково быть бедняком в Лондоне – об этом и думать больно.

Впрочем, лондонскую бедноту я вижу в Брикстоне каждый день, могу подробно рассказать, как устроены их жилища. Щели между рамами и стенами такие, что руку можно просунуть. Туда набивают всякий строительный мусор, заделывают чем попало, но все-таки из щелей дует. Отопление не включают из экономии – и зимой внутри дома температура градусов десять тепла, не больше. Итальянским беднякам хотя бы не холодно, на улицах Италии апельсины растут. А в России и Британии недвижимость становится знаком социального неравенства вдвойне и втройне.

Разумеется, я поделился соображениями с Мэлвином и Колином. Я полагал, что их классовая ненависть к богатым на севере столицы поможет в разговоре.

– Послушайте, – сказал я им, – какие странные в Британии дома. Построены кое-как, удобств никаких, толкнешь – разваливаются. А стоят по два миллиона. Чушь какая.

– Хорошие дома, – сказал Колин с обидой.

Он как раз подписался на ипотеку и носил в бумажнике фотографию нового жилища. Чуть что, лез в карман, раскрывал невзначай бумажник и показывал всем: вот, не угодно ли? Так себе домик, если честно.

И Мэлвин поддержал товарища:

– В Британии, Макс, очень хорошие дома. I tell you. У нас хорошо строят, Макс.

– Да ладно тебе. Come on! Ваши ванные – это же ужас! Даже не помоешься как следует. Краны раздельные, плещись, как хочешь. А лестницы ваши идиотские? Вместо нормального коридора – лестница. Спишь на втором этаже, умываешься на третьем, обедаешь на первом, а готовишь в подвале. А если ночью писать захочется? Как здесь старики живут, не понимаю!

– Нормально живут, – сказал Колин и посмотрел в сторону.

Он недавно рассказывал, что его мама упала. Вдруг понял, как она упала. Пошла, должно быть, старушка ночью в ванную, зацепилась за коврик, из двери ванной вывалилась прямо на лестницу, и вниз по ступенькам – бабах! И это они называют нормальной жизнью! Гнилые коврики в ванных – кому, зачем, в каком бреду придет в голову класть в ванную комнату ковер! Так делают, потому что жалеют денег на отопление – получается хоть какое тепло, и вот гниют эти коврики по лондонским заплесневелым ванным. Обитые ковролином дрянные фанерные полы – и это практически повсеместно, экономят на паркете и чихают от пыли всю жизнь. Садик перед домом они вылизывают, каждую субботу щелкают ножницами, ковыряются в рассаде – а что делается в доме, мало кого волнует.

У нас в России, подумал я, все обстоит прямо наоборот. На улицах – мерзость запустения, и всем на это наплевать. Живем как придется, начерно живем – плюем под ноги, мусорим, пакостим. Зато внутри, там, где кончается общественная помойка и начинается личная жизнь, – там хорошо несказанно! Возможно, забота о социальном строительстве оттеснила в английском сознании заботу о доме как таковом? Построили свободное общество, а остальное не важно?

Они даже не знают, какими бывают дома. Посмотрели бы мои брикстонские друзья на дома на Рублевке, они бы с ума сошли. Просто сошли бы с ума – и все. Я представил себе, что было бы с Колином, если бы он увидел дом моего приятеля Сереги Вострикова. Сначала припадок нервного смеха, потом потеря дара речи, потом тяжелая депрессия – и все, кончена жизнь: потекут тягучие долгие дни в сумасшедшем доме на таблетках и капельницах.

– Знаете, какие в России шикарные дома? – спросил я их.

И рассказал про дом Сереги. Гранит и мрамор, просторные залы, открытые террасы, ярусами ниспадающие в Москва-реку. Мне приходилось бывать в богатых домах у знаменитых западных богачей – но ничто не могло сравниться с увиденным у Сереги на Рублевском шоссе. Сады Семирамиды, я считаю, лишние среди семи чудес света. Я бы на место этих садов поставил дом Сереги Вострикова – кому интересны эти сады? Александрийский маяк, Колосс Родосский, дом Сереги Вострикова. А Серега, кстати, не лорд, не член парламента, и даже по-английски до недавнего времени не говорил. Просто рядовой российский ловкач. И дом его, добавлю, – довольно заурядное явление среди рублевской архитектуры, там и не такое бывает. Один мой знакомый архитектор построил поселок для газовых магнатов – там каждый дом такой. Я рассказал о серегиных хоромах ребятам.

– Такой вот дом в Москве у одного моего товарища, – закончил я описание.

Колин и Мэлвин слушали, притихнув. Мэл даже жевать перестал. А Колин сделался очень бледен, так с ним бывает, когда ущемляют интересы Британии в целом, или клуба «Манчестер юнайтед» в частности.