СССР: Дневник пацана с окраины - Владимир Козлов

– Ну вот, наверно, и наш сват… – сказала Женина мамаша.

Я встал, прошел в прихожую, открыл, не глядя в глазок. На пороге стоял дядя Жора. Он совсем недавно помирился с папой, а до этого не был у нас больше года.

– Привет.

– Привет.

– А у нас гости, – шепнул я.

– Гости? А кто?

– Родители Жени, Наташкиного жениха.

– Значит, я, получается, не вовремя?

– Да нет, все нормально…

Дядя Жора сбросил кроссовки, прошел в зал.

– Это мой брат Георгий, – сказала мама.

– А мы уже думали – муж ваш… – Женина мамаша отвернулась к телевизору.

На экране обнимались французы.

– Какая там ситуация на футболе? – спросил дядя Жора?

– Один-один, – сказал я. – Только что французы сравняли.

– Ну, так и должно, в общем, быть, – сказал дядя Жора. – Французы, в принципе, сильнее, чем мы. Нашей сборной не хватает профессионального отношения. Категорически не хватает. Сборная играет на кураже, на настроении…

– Что ты такое говоришь? – сказал Женин папаша. – Ты что, не смотрел игру с венграми? Как наши их там давили? Как щенков…

– Но и Венгрия, согласитесь, не команда. Вообще, у меня прогноз пессимистичный: не пройдут наши дальше «восьмерки». Не пройдут.

– Увидим, увидим.

Все, кроме Наташи, смотрели на экран. Наташа рассматривала ногти на руках. Они были покрашены красным лаком, и лак уже начал стираться.

– Ну, так что будем делать насчет свадьбы? – спросила Женина мамаша.

Ковальчук из седьмого «Б» встал на ворота, попрыгал на месте.

– Я – Пумпидо!

– Ты – Пум-пидар, – сказал Гурон.

Остальные пацаны заржали. На школьном дворе собралось человек десять пацанов из нашей школы и Гурон с Немцем из двадцать восьмой.

– Ну что, побьем пенальти? – предложил Гурон. – Пусть он остается на воротах, раз хочет, а мы по очереди бьем ему. С трех раз. Кто не забивает ни одного – сразу вылетает, остальные выходят в полуфинал, потом – в финал, типа…

– И каждый придумывает страну, – сказал Щерба. – Я буду за Бразилию.

– Раскатал губу, конечно. – Гурон ухмыльнулся, поглядел на Щербу. – Я тоже хочу за Бразилию…

– Поздно. Кто не успел, тот опоздал…

– Ладно, я за Аргентину… Кто еще за кого?

Я взял в руки мяч, подошел к «точке», прочерченной камнем на земле. Все поле было вытоптано, только за воротами остался кусок зеленой травы.

– Какая страна? – крикнул Гурон.

– Испания…

– Вылетела уже твоя Испания… Или нет? Херня, сейчас точно вылетит…

Я отошел подальше, разбежался, ударил – получилось прямо под мяч и несильно. Мяч прошел по дуге и прилетел прямо в руки Ковальчуку. Он схватил его и запрыгал от радости, как будто снял сильный удар.

Гурон сидел за воротами, листал общую тетрадь в серой обложке, ухмылялся. Я подошел, спросил:

– Что у тебя там?

– Тебе еще рано такое читать. «Кроме детей до шестнадцати лет»… – Он заржал.

– Ладно, дай малому – путь своего лысого погоняет… – Немец висел на турнике, во рту дымилась сигарета.

– А может, у него уже не лысый? Откуда ты знаешь? – сказал Гурон. – Ладно, все это херня. Что оставишь в залог?

– Ты сначала скажи, что там такое. А то, может, мне и не надо…

– Надо, малый. Это всем надо. Почитаешь, подрочишь, потом будешь за девками бегать, просить чтобы дали засадить… А они тебя на хер пошлют… И к пацанам вроде нас…

Немец и Гурон заржали.

– Могу часы оставить. – Я расстегнул браслет, снял с руки свой «Восток».

– Часы, конечно, говно, – сказал Гурон. – Зато браслет – ничего… Ладно, дам тебе на два дня – мне ее Немец только что притаранил. Сам еще толком не читал…

Я отдал Гурону часы, взял тетрадку.

– Ну что, будем сегодня в футбол? – крикнул он. – Давайте тогда делиться…

Над дверью горела запыленная лампочка. В трубах шумела вода. Кто-то – вверху или внизу по нашему стояку – громко кашлял. Я сидел на унитазе читал рассказ из тетрадки Гурона:

«Он вышел из нее. Струйка малофьи брызнула на простыню».

Я спустил трусы и синие спортивные штаны, потрогал, сжал. Я ни разу не видел, как дрочат, но сразу понял, как надо. После нескольких движений стало приятно. Я задвигал рукой быстрее. Вытекло несколько капель чего-то мутного, белого. Я продолжал дрочить. Резко ударил кайф, в глазах потемнело. Сопля малофьи протекла по двери, крашенной белой краской. Двигать рукой стало больно. Я оторвал от рулона туалетной бумаги, вытерся, бросил бумажку в унитаз, смыл. Вверху или внизу кто-то снова кашлянул. Я встал ногами на унитаз, положил тетрадку на бачок и вышел из туалета.

– Что ты сидел там так долго? У тебя что, живот болит? – крикнула из спальни мама.

– Нет, все нормально.

Я зашел в ванную, открыл кран холодной воды. Горячей не было уже три недели – во дворе раскопали теплотрассу.

Наташа вышла из зала в белом платье с красными цветами. В руке она держала сумку с портретом Пугачевой.

– Уходишь? – спросил я.

– Да, собрались с Женей на пляж.

– На Святое?

– Нет, на Днепр.

– На Святом лучше, наверно. Там течения нет.

– На Днепре тоже нормально.

– Вы будете жить у нас или у них?

– У них.

– А сколько там комнат?

– Тоже две. Но ближе к институту. Я бы, конечно, лучше у нас… Знаешь, я их не перевариваю – его родителей. Не знаю, почему… Ничего не могу с собой поделать… Понимаешь?

– А он – маму с папой?

– В смысле?

– Ну, ты не перевариваешь их, а Женя – наших маму с папой?

– Не знаю. У него вроде нет причин. Они виделись всего один раз. Вернее, с папой он вообще практически не виделся, он же тогда поздно пришел. Хорошо, хоть трезвый…

– Почти трезвый…

– Ну да.

– А если переубедить, чтобы вы жили здесь…

– Наверно, это невозможно. А тебе это должно быть только на руку: у тебя теперь практически будет своя комната…

– В общем, да, но все равно…

– Ладно, я пошла. А то Женя в половину должен ждать на Орджоникидзе.

Дядя Жора взял бутылку «Жигулевского», налил в мой и свой стаканы пива. Мы сидели на складных табуретках на балконе общаги. Балкон был общий на весь этаж и выходил на площадь Космонавтов. Над площадью торчал башенный кран – на другой стороне строили дом, было закончено уже три этажа.

Дядя сделал долгий глоток – сразу полстакана. Я отпил, поставил свой стакан на каменный пол балкона.

– Как у сестры дела? – спросил дядя.

– Нормально. Сессию сдала без «троек»…

– А что она думает насчет предстоящего события? Готовится?

– А как надо готовиться? Не знаю. Сегодня с Женей на Днепр пошли…

– Брак – это всегда дело сложное. Только поначалу кажется, что все легко и красиво. А потом начинается весь этот клубок отношений – свекор-свекровь, теща-тесть и тому подобное. Я вот честно скажу, из своего опыта. Не встречал я еще такого, чтобы свекор и свекровь любили невестку. Это уже на подсознательном уровне, здесь ничего нельзя сделать. Зятя еще могут – ну, не любить, но, по крайней мере, уважать. А невестку…

– Значит, Наташу уже заранее…

– Знаешь, во-первых, надо надеяться на лучшее, потому что из всех правил бывают исключения. А во-вторых, есть просто объективная реальность, в которой мы живем. Ну, например, мы с тобой живем в стране под названием СССР, и эта страна, объективно, хуже, чем страна под названием США или страна под названием ФРГ. Даже правители наши и то это постепенно начинают признавать. Значит, что мы имеем? Два пути, собственно говоря. Или попытаться из СССР уехать в США или ФРГ – но вероятность этого мала, практически нулевая, – или жить здесь и подстраиваться под существующие обстоятельства. Или не подстраиваться, а действовать наперекор обстоятельствам, то есть все равно иметь их в виду. Ну, и жизнь в браке – примерно то же самое, только более частный, конкретный случай… Смотри, «москвич» новый поехал, «двадцать один – сорок один». Только в этом году начали выпускать. Первую партию собрали к съезду партии. Только «Москвич» – он и есть «Москвич». Можно говно покрыть лаком, покрасить красиво, но все равно будет вонять…

Я взял свой стакан, сделал глоток. Дядя достал пачку «Орбиты», вынул сигарету, щелкнул зажигалкой.

– Мне недавно анекдот рассказали… – Дядя сделал затяжку, выпустил дым, выпил пива. – Очень жизненный, ко многим моим ученикам подходит. И в твоем классе таких, я думаю, тоже немало. Значит, решили устроить соревнование между двоечником из советской школы и обезьяной. Сначала обезьяну подвели к дереву, на котором висят бананы. Она посмотрела, ухватилась за ветку, начала трясти – а бананы не падают. Ей тогда говорят: думай! Обезьяна подумала, взяла палку и палкой сбила бананы. Потом то же самое задание дают двоечнику. Он трясет ветку, бананы не падают, и ему тоже говорят: думай! А двоечник отвечает: что тут думать? Трясти надо!

Из беседки был виден весь двор и наш дом. У нас на балконе висели простыни. На четвертом курил Якимович. У подъезда стоял желтый «Москвич».