СССР: Дневник пацана с окраины - Владимир Козлов

– А почему в спортроту не попали? – спросил Костин, невысокий плотный пацан со второго микрорайона.

– А я и не знал, как в них попадают… – Тренер взял стакан, отпил сока. – Но я в конце концов устроился не хуже. Еще когда в «учебке» был, узнали, что боксер. Мне сразу командир сказал: давай вперед, готовься, тренируйся. Ну, я тренировался, выиграл первенство полка, потом и первенство дивизии. На округе – второе: тоже ничего. И все, потом до самого дембеля не только автомат в руках не держал, но и на строевую не ходил. Только тренировки, соревнования… Домой отпускали часто. Командир только заказы дает: купи мне это в Могилеве, купи мне то. А я и не стараюсь искать – куплю в ГУМе какого-нибудь говна…

– А слышали про эту малую, которая в Америку ездила? – спросил Костин. – Ну, которая типа письмо Рейгану написала… Одна из Америки сюда приезжала, а теперь эта ездила туда…

– Катя Лычева? – спросил я.

– Какая мне разница – Лычева она там или Горбачева, но в Америку я бы тоже поехал…

– В Америку, наверно, никто б не отказался, – сказал тренер. – Америка есть Америка…

До тренировки оставалось полчаса. Зал был еще закрыт, раздевалки тоже.

– Пошли полазим по институту, – предложил Кузьменок.

Мы поднялись на второй этаж, зашли в первую дверь, оказались на балконе над спортзалом. Спортзал был больше раза в два, чем тот, в котором были тренировки. Под баскетбольными кольцами стояли настоящие гандбольные ворота с сетками.

По спортзалу бегали студентки – у них шла физкультура.

– Прикинь, здесь, наверно, физкультура по отдельности у баб и пацанов, – сказал Кузьменок.

– Да, я знаю. Мне Наташка говорила. У них тоже по отдельности…

Физкультуру вел высокий лысый дядька. Студентки были все в спортивных штанах и майках – разных цветов и фасонов. Груди под майками тряслись на бегу.

– Вон та ничего, видишь? – Кузьменок показал на одну, с большими грудями и жопой. – Ты бы ее е…л?

– Да. А ты?

– Тоже. А еще какую?

– Вон ту. И ту. И, наверно, вон ту.

Физрук скомандовал бабам остановиться. Студентки повернулись к нам спиной, начали делать наклоны. На жопах стали видны контуры трусов.

– А сейчас поработаем в спарринге, – сказал тренер. – Ты, Кузьменок, будешь с… Фроловым.

– Готовься смотреть нокаут, – шепнул мне Кузьменок. – Я его – как щенка…

Фролов был малого роста, плотный, почти толстый. Я не знал, в каком районе он живет, – он почти всегда молчал, на тренировки приходил один и уходил один, почти что самым первым. На дне рождения Волкова он тоже не был.

Кузьменок и Фролов поднялись на ринг, пролезли под канатами.

– Сначала – приветствие, – сказал тренер. – Пусть будет все по-настоящему, а не как в уличной драке.

Кузьменок и Фролов ударили друг друга по перчаткам, разошлись по углам ринга, снова сблизились. Кузьменок ударил правой. Фролов нырнул, ударил боковым по челюсти, прямым в живот и еще серию прямых. Кузьменок отбежал в свой угол, попрыгал на месте, снова кинулся к Фролову, замахнулся правой – обманул, ударил левой, еще раз. Фролов отбил и дал прямой в живот. Кузьменок скорчился, остановился. Фролов ударил со всей силы в челюсть. Кузьменок рухнул на клеенку ринга.

– Нокаут! – закричали пацаны.

Фролов слез с ринга. Кто-то его хлопнул по спине. Фролов не улыбался. Он вытер потный лоб перчаткой, содрал прыщик, размазал кровь. Кузьменок встал, слез с ринга с другой стороны.

– Можно сказать, за явным преимуществом… – Тренер глянул на Фролова, на Кузьменка. – Не рассчитал я, думал – равные примерно будут силы… Ладно, следующая пара у нас будет…

Я и Кузьменок шли к остановке. Он был еще весь красный. Одна щека опухла.

– Все это на халяву. Придурок тренер зря сказал, что хватит. Я б его загасил…

– Он тебе дал…

– Что? Ни черта он мне не дал, ты понял? Он просто на халяву… А ты что, скажешь, дал Скворцову?

– Я и не говорю, что дал. У нас ничья с ним. – И у нас ничья… – Ага, ничья…

– Ну, ладно, пускай он мне дал. Ты только в школе никому не говори про это, ладно?

Мама и папа сидели на кухне, ели котлеты. Наташи не было дома.

– Давно тренировка закончилась? – спросила мама.

– Минут сорок назад. Пока доехал…

– Хорошо, что хоть сразу домой. А то вечно где-то шляешься… И результат – налицо. В дневнике. «Тройки», поведение «неуд» за неделю. В бокс этот записался непонятно зачем…

– Бокс – это хорошо, – сказал папа. – Парень должен уметь за себя постоять. Здесь я его поддерживаю…

– Все хорошо, что не в ущерб учебе. А то какой-то месяц остается до конца года, а столько «троек» надо исправлять…

– Исправлю, вы не бойтесь насчет этого…

– А нам нечего бояться. Бояться должен ты, что за год будут «тройки»…

– И наплевать…

– Нет, слушай, что ты говоришь такое? Тебе что, на оценки наплевать?

– Оценки – ерунда. У Наташи в школе было три «четверки», да? А сессию сдала на «тройки»…

– Сейчас разговор не о ней, а о тебе…

– Тише, слушайте, что говорят! – Папа встал, сделал радио громче.

– …авария на Чернобыльской атомной электростанции, – говорил диктор. – В результате взрыва на втором энергоблоке есть двое погибших, и произошло некоторое выделение радиационного фона.

Колонна школы прошла по проспекту Мира, мимо «Школьника», магазина «Колбасы» и книжного «Светоч», перешла перекрытую Первомайскую и вышла на площадь Ленина.

На Доме советов на уровне шестого этажа висели портреты: Маркс, Энгельс и Ленин. Голова Энгельса была самой маленькой, а Ленина – самой большой. По бокам портретов, начиная с предпоследнего этажа, на окна был натянут красный материал. Внизу, с двух сторон от памятника Ленину и трибуны, висели еще портреты. Первый справа был Горбачев, остальных я не знал.

Когда я был малый, папа брал меня с собой на демонстрацию, но мы не стояли с колонной завода, а просто ходили. Один раз видели, как по Первомайской шел женский духовой оркестр ГУМа – все в желтых шляпах с черной полоской, белых рубашках, синих юбках и желтых сапогах на каблуке. Только прически у всех были разные: у кого – хвост, у кого – просто длинные, а у некоторых – стрижки.

Долгобродова говорила Тимуру:

– Я сестре в Днепропетровск звонила – говорит, там паника уже из-за аварии на АЭС. Якобы погибли там не два человека, а несколько десятков, и ядерное загрязнение сильное…

– Я по «Голосу Америки» слушал – там сказали, что радиоактивное облако движется на Европу, то есть нас, может быть, уже накрыло…

– И что это значит?

– Что нельзя было вообще ни на какую демонстрацию сегодня выходить, тем более школьников выводить… Но у нас всегда все делается так. Одни лишь разговоры – перестройка, демократия…

– Ладно, не надо только про это кричать. Тем более при учениках…

– А они, думаешь, ничего не понимают? Взрослые уже…

Я проснулся. В трусах было склизко и мокро. У меня стоял. Только что приснилось, что я сижу в раздевалке с Шатурой и Воронковой и трогаю Воронкову за груди.

За окном было пасмурно. Ночью, наверно, шел дождь. Перила балкона были мокрые. На трубках антенны висели капли. Далеко, за домами, ехал поезд. На кухне играло радио:

Этот День ПобедыПорохом пропах,Это праздникС сединою на висках.Это радостьСо слезами на глазах.День Победы!День Победы!День Победы!* * *

Пахло сиренью. Кусты росли рядом с мастерскими. Малые рвали ветки с цветами, приносили в школу, и они валялись в коридорах на полу.

Я и Кузьменок сидели на заднем крыльце. Мы симуляли геометрию.

Я сказал:

– Сегодня тренировка. Ты пойдешь?

– Не пойду. Ну его, этот бокс. Говно. Есть пацаны – ни в какой бокс не ходят, а машутся лучше всех. А ты пойдешь?

– Не знаю.

– Будешь в «чу»?

Я кивнул, положил на крыльцо «дипломат».

– Я трясу, – сказал он, собрал свои и мои копейки в ладонь, накрыл другой ладонью и несколько раз тряхнул.

Я сказал:

– Чу!

Кузьменок разжал ладони. Копейки посыпались на «дипломат». Он забрал монетки, которые упали орлами кверху, взял пятак, ударил по пятнарику, перевернул.

– Ты мухлюешь, – сказал я. – Я все видел, ты помог себе пальцем.

– Не-а. Я его не трогал пальцем, он сам перевернулся.

– Ни хера не сам. Ты помог пальцем. Ты и тот раз тоже мухлевал.

– Сам ты мухлевал. Иди ты на… понял?

– И ты иди на… Не буду с тобой больше играть.

– Типа я с тобой буду. Забирай свои копейки.

– А те, которые ты взял?

– Те – уже все. Я их выиграл. Может, скажешь, я и там мухлевал?

– Подожди, как это ты выиграл? Ты берешь те, которые были сразу твои, а я – свои. Разве нет?

– Ясный пень, что нет. Раз уже сыграли, то сыграли. Это уже все мое. Если хочешь, забирай свое из этих.

– Ладно.

Я забрал свои пятнадцать и две двушки.

Кузьменок положил в карман все остальное и пошел к воротам.