Запах атомной бомбы. Воспоминания офицера-атомщика - Валентин Вишневский

Меня ждали только дорогая мамочка да друзья с улицы Ярославской. Холодногорские приятели-соседи, закончив институты, разъехались по назначениям в разные стороны нашей большой страны.

Вовка Титов, школьный товарищ с Блискучего переулка, получил распределение куда-то за Волгу на строительство военных объектов. Горик Яловой, друг с улицы Технической, после окончания юридического института очутился в приморском городе Феодосия. Шурик Морозов, сосед по дому, окончил электротехникум связи, пошел служить в армию и пребывал где-то на Карельском перешейке.

В Харьков мы со Славой Магдой ехали в одном купе. Годы совместной учебы на одном факультете и совместная служба сблизили нас настолько, что мы стали добрыми и неразлучными друзьями. Правда, между нами имелось одно существенное различие: он еще в институте женился на прекрасной девушке Вите, а я все еще пребывал в холостяках. В результате этого у Славика уже в самом начале службы было множество забот и волнений, а меня они только ожидали. И то — пока только гипотетически.

Вагон вздрагивал на рельсах, стаканы с чаем в подстаканниках позвякивали ложечками, бутылочка коньяка завлекательно покачивала своим вогнутым мениском, а мы вели неторопливую беседу о жизни. Со Славиком нужно и можно вести только неторопливую беседу. Он никогда никуда не спешит, говорит медленно, вдумчиво и авторитетно. В его слова необходимо вслушиваться, анализировать и, я бы сказал, смаковать их. Ни в коем случае не следует торопить Славика, так как развитие и изложение его рассказа не только не ускорится, но может и замедлиться. Он умеет вызывать уважение к собственным словам и удачно этим пользуется. Лучше всего, если вы вообще будете молчать, слушать и наслаждаться основательностью услышанного.

Слава Магда. 1956 г.

Учитывая то, что в купе мы были не одни, наша беседа носила в основном ностальгический характер. Вспоминали случаи из институтской жизни и лагерных сборов в Воронеже и Змиеве, куда нас посылала военная кафедра.

— Все это, как мы теперь понимаем, была напрасная трата времени и средств, — сказал Славик. — Ничему нас там не научили и не могли научить. Только лишний раз показали казенщину службы и бестолковость начальства, отсталость техники и глупую немотивированность дисциплины. Получалось так, что большие начальники с большими звездами придумали эти лагеря не для того, чтобы поднять престиж военной службы, а, наоборот, — вызвать к ней отвращение. А ведь в лагерях, — продолжил он, — надо вызывать интерес к армии. Показывать ее неповторимую уникальность, новейшую технику, культуру службы и быта. А они исходят из злобствующей установки: служба в армии — не мед и не сахар, это не гражданка, это значительно хуже, и вам она не должна понравиться!

— Ты, Славик, нарисовал очень мрачную картину. Вспомни, сколько интересного и веселого привезли мы из лагерей. Годами с удовольствием вспоминали топографические занятия на местности, тепловую закалку в раскаленных будках радиолокаторов, лекции безграмотных старших лейтенантов и вечерние прогулки с песней по стадиону под командованием сержанта Вороного. Помнишь, как запевали:

…Тишина везде вокруг, а коню не спится,Ему чистая вода и кобыла снится.Конь мой, конь, конь вороной,

Ходим мы с тобой,Бродим мы с тобой —Бережем страны покой!

Помкомвзвод Вороной при этих словах в растерянности соображал: про него эта песня или про коня.

— Вороной был вообще легендарной личностью, — согласился Славик. — Он с видимым удовольствием муштровал «студентов» на стадионе и в поле. Только его ограниченные умственные способности могли позволить ему после этого спрашивать у них же совета, какие лампы и детали выгоднее всего красть из разукомплектованных радиолокаторов.

Сержант Вороной проводит занятия. Воронеж, 1952 г.

В результате этого сержант был немедленно «сдан» начальству лагерей для дальнейшего разбирательства. Хорошо, если все это окончилось для него гауптвахтой… Тогда вместе с Вороным посадили на гауптвахту Вадика Гарцуева. Как раз перед нашим отъездом из лагерей. Мы едем домой в Харьков, а бедный Гарцуев отправляется продолжать срок пребывания на сборах. А посадили его из-за пререканий с тем же Вороным.

— Да и у тебя, Вишневский, с помкомвзвода был конфликт.

— Это точно, — ответил я. — Случилось это на полевых занятиях, которые Вороной, как правило, устраивал на солнцепеке. Я тогда носил темные очки, что уже само по себе раздражало сержанта. Он усматривал в этом какое-то смутное нарушение устава, но какое — сформулировать не мог.

В тот день мы расположились на пожухлой траве глубокого оврага и с безучастным равнодушием слушали монотонное чтение устава. Я прислонился к глиняной стенке, расслабился и, глядя в упор через светофильтры на Вороного, самым настоящим образом уснул. Моя продолжительная неподвижность и подозрительное внимание к уставу строевой службы его сразу же насторожили. И в это время у меня предательски сверкнула тонкая струйка слюны. Вороной все понял, захлопнул устав и не скомандовал, а — взревел: «Рядовой Вишневский, встать! Снимите очки, и чтобы я их больше нигде, никогда и ни у кого не видел!».

Воспоминания о лагерных сборах как о необычных приключениях всегда пользовались успехом. На любых встречах и вечеринках они веселили и поднимали настроение. Теперь их занимательная сторона отходила в сторону, позволяя сравнивать лагерную жизнь с тем, что мы имели сейчас. Одно дело послужить месяц-другой ради развлечения, другое — годы, а может быть, и всю жизнь.

Славик Магда был тем человеком, с которым можно говорить честно и откровенно, и потому я задал ему прямой вопрос:

— Как дальше служить будем? И будем ли служить вообще?

Мой друг на какое-то время задумался, а потом, наклонив голову чуть в сторону, сказал:

— Не знаю, как ты, а я буду уходить из армии. И как можно скорее.

— А я еще посмотрю: куда получу назначение и что придется делать…

Но вагонные колеса постукивали на стыках рельс и впереди нас ждал отпуск. О грустном думать не хотелось. Хотелось надеяться на лучшее.

Мама — Мария Феоктистовна, я и отчим — Михаил Иванович, в Румынии. 1946 г.

На вокзале меня встречали Саш и Витя Бороденко, мои задушевные друзья. Вместе поехали на Холодную меня уже ждали родители.

Дома был накрыт праздничный стол. Мама, по обыкновению, наготовила и напекла множество вкусностей. «Як на Меланине весiлля», как определяла она масштабы содеянного. Были среди них и мои любимые вареники с сыром, и румяные сладкие «хрустики». Отчим, Михаил Иванович, постарался оживить стол водкой и вином, без которых у нас никогда не обходились застолья. Все было, как всегда, — обильно, вкусно и душевно.

Мама рассказывала о работе в школе, об учебе на заочном отделении, о родственниках, о знакомых.

Она осуществляла свою заветную мечту — закончить институт и получить высшее образование. До войны она училась в Одесском педагогическом институте, но не успела его закончить. Война надолго отодвинула эти планы. Несмотря на то, что у нее уже был многолетний педагогический стаж и никто не побуждал ее к учебе, она все же поступила в институт. Трогательно было слушать, как она с гордостью рассказывала об успешно сданных зачетах и экзаменах, о высокой оценке ее контрольных работ маститыми профессорами.

Слушая маму, отчим только улыбался. Его мало тревожило то, что у мамы не было высшего образования. Не особенно приветствовал он и мамину учебу, которая отнимала много времени и душевных сил. Но, как человек покладистый и мягкий, он мирился со всеми этими издержками и потерями.

Рассказы отчима, работавшего директором фабрики-кухни ХЭМЗа, касались больше трудностей снабжения его большого сложного производства, а также неприятностей общения с руководством треста столовых и ресторанов.

В Харьков наша семья попала почти случайно. Сразу же после окончания войны мама вышла замуж за капитана — артиллериста, освобождавшего наше село от немцев.

Спустя некоторое время отчим вызвал нас к себе в воинскую часть, которая располагалась в Румынии. В трудные послевоенные дни командование Красной Армии разрешало такие поездки. С одной стороны, они скрашивали жизнь офицеров в чужих странах, с другой, — позволяли подкормить их семьи армейскими пайками.

Когда пришло время демобилизовываться, встал вопрос, куда нам возвращаться в Союз. Во время оккупации наша квартира в Одессе была разгромлена и безвозвратно потеряна. В Харькове жил и работал наш близкий и влиятельный родственник Петр Федорович Слоневский. Он пригласил нас к себе, обещая помочь и работой, и жильем. Свое слово он сдержал, и мы некоторое время жили в его доме. Потом отчим получил квартиру на Нижней Гиевке, улице, которая проходит на границе Лысой и Холодной горы.