Ленин - Фердинанд Оссендовский

— Очень хорошо! — ответила она внешне спокойно. Вот деньги — 3000 марок. Когда я могу прийти в редакцию, чтобы начать работу? У меня есть готовая статья об агитации наших общих врагов против «Искры»…

— Сейчас… сейчас… — прошептал Ульянов, старательно пересчитывая и внимательно осматривая банкноты.

Закончив, он спрятал пачку в карман тужурки, застегнул пальто и поднял на сидящую перед ним женщину насмешливый взгляд. Нагнулся над столом и твердо, тихим шипящим голосом, сказал:

— Уважаемая госпожа Шумилова! Прошу выразить нашу признательность еще более уважаемой Зинаиде Теодоровне Жученко, почтенному господину советнику Хартингу и остальным «охранникам» — за такой щедрый дар! Мы потратим его с пользой, прошу мне верить! Что касается сотрудничества с нами, то можете не торопиться, разве что хотели бы повстречать у нас самых энергичных боевиков партии социалистов-революционеров, с некоторых пор жаждущих познакомиться с Зинаидой Теодоровной? Деньги вернем вскоре с процентами, уважаемая госпожа!

Он встал и, громко смеясь, направился к выходу.

— Чудовище! — прошипела Шумилова, сжимая кулаки.

Он оглянулся и сощурил глаза.

— С этого дня «Искра» набрала новую скорость. Ее атаки на мечтательность мелких буржуев — социалистов-революционеров, на оппортунизм социал-демократов, на Струве и Туган-Барановского с их «легализированным марксизмом» становились более острыми и беспощадными, отрывая от этих партий все большие группы рабочих.

Ульянов только к этому и стремился. Его газета давала горемыкам теоретического социализма готовую программу и план работы, навязывала им революционную волю действия; выводила за границы общественных ограничений; призывала к строительству собственными силами крепости настоящего социализма, объявляющего войну устаревшим богам: государству, обществу, церкви, семье и мещанской нравственности.

Умерли все идеи, законы, симпатии, кроме одной — революции для создания небуржуазной республики, но для возведения на обломках бывшего мира — государства труда. Это единственная цель, к которой мы должны стремиться, ни на что и ни на кого не оглядываясь, ценой преступлений, крови, трупов, закона! «Наша победа должна быть абсолютной, и действия наши будут беспощадными!» — говорил Ульянов рабочим, прибывавшим для согласования программы второго съезда социал-демократической партии.

Тогда молодая партия русских социалистов была еще объединенной, и никакие раскольнические течения ее не беспокоили. Во главе партии стояли «божки» русского социализма: Плеханов, Дейч, Аксельрод, Мартов, Засулич, Потресов. Смелые статьи «Искры» вызывали в них ужас. Начали долетать первые холодные веяния, буревестники приближающейся вражды.

Однако буря не разыгралась по вине внешних причин.

«Искра» больше не могла печататься в Германии. Хозяева типографии под нажимом полиции, действующей под воздействием тайной царской агентуры, не хотели печатать газету на своем предприятии.

Плеханов настаивал на перенесении «Искры» в Женеву. Он намеревался взять газету под личный контроль и влияние, однако Ульянов решил перебраться в Лондон, чтобы стать еще более независимым от старого учителя и слепо преданных ему социалистов.

Дни и ночи без сна проводил он в глубоком раздумье. Он должен был совершить намеченное, но не имел денег. Переезд в Англию и издание там газеты требовали значительного капитала.

Деньги из России приходили редко, и это были мелкие суммы, по копейке собранные в среде рабочих. Полиция часто перехватывала эти посылки или, выслеживая сборщиков, изымала деньги, сажая людей в тюрьму.

— Тяжелая ситуация! — ворчал Ульянов. — Как из нее выбраться?

Он вышел из дома, сел на велосипед и поехал за город. Для раздумий ему было необходимо одиночество. Уже поздно вечером, на обратном пути, он навестил некоего Валциса, латыша-гравера. В свое время он был сослан в Сибирь за подделку денег, но удрал за границу, где устроился работать в художественной мастерской. Он иногда приходил к Ульянову и просился на работу. Владимир отправлял его ни с чем, считая человеком темным и не имеющим твердых революционных убеждений.

Теперь он постучался к нему в комнату в маленьком грязном отеле.

— Я пришел к вам по важному делу, товарищ! — сказал Ульянов. — Могу ли я рассчитывать, что вы сохраните наш разговор в тайне?

— Как может быть иначе? — ответил обрадованный и польщенный Валцис.

— Можете ли вы в своей мастерской втайне от всех изготовить хорошее клише русской банкноты и напечатать хотя бы двести штук? — прошептал Ульянов.

— Мне прежде надо хорошенько подумать, — ответил гравер.

Прошло несколько дней беспокойного ожидания. Ульянов не мог оставаться дома. Закончив работу, он выходил на улицу и блуждал по городу.

Он метался как дикий зверь в клетке. Товарищи в России ждали свежих номеров «Искры», а газета тем временем не выходила, и не хватало денег на переезд в Лондон.

До него дошли вести, что Плеханов тихонько злорадствовал, видя, как потихоньку умирает непокорная его воле «Искра».

В момент окончательного расстройства Ульянова поздно ночью в его квартиру, расположенную в Швабинге, постучали условленным образом.

Вошел Валцис. Его лицо было таинственным.

Прошептал:

— Включите лампу!

Когда зажегся свет, Латыш достал из-под полы пальто большую пачку, туго обтянутую веревкой.

Ульянов посмотрел и вскрикнул:

— Деньги! «Искра» будет жить!

— Пятьсот банкнот по 10 рублей каждая! — хвастался Валцис. — Чистая работа! Здесь никто ничего не заметит! Я уже попробовал. Обменял в банке десять таких бумажек. Пошло как по маслу!

Владимир жал руки гравера и благодарил его, радуясь и смеясь.

— Я никогда не забуду об этой вашей услуге! — говорил он. Дайте-ка мне клише, может, еще пригодится!

Клише лопнуло во время печатания 511-й банкноты — буркнул Валцис, опустив глаза.

Ульянов весело взглянул на него и спокойно сказал:

— Лопнула, говорите? Ну, пускай так и будет! Спасибо вам, товарищ!

Валцис ушел.

Крупская спросила, глядя на мужа:

— Володя, не думаешь ли ты, что этот человек будет теперь печатать фальшивые банкноты?

— Непременно будет! — воскликнул он веселым голосом. — Меня это совершенно не волнует. Пускай печатает, пока его не посадят. А мы тем временем — за работу!

Они разделили большую пачку на маленькие, по сто рублей в каждой. На следующий день их раздали товарищам, чтобы те в разных районах города обменяли их на немецкие деньги.

Около трех пополудни Владимир Ульянов уже покупал английские фунты и билеты до Лондона, а Надежда Константиновна паковала книжки и тощий чемодан, в котором помещался их скромный, даже убогий скарб.

В Лондоне началась оживленная работа.

Прибыл новый сотрудник. Это был молодой социалист Лев Бронштейн, известный под псевдонимом Троцкий. Он недавно сбежал из сибирской тюрьмы и пробрался за границу. Его уже знали в студенческих и рабочих кружках, в которых он с успехом выступал в качестве комментатора марксизма.

Молодой революционер отличался непреодолимым стремлением к журналистике и начал ежедневно печататься в «Искре».

Ульянов внимательно наблюдал за ним. Однажды, когда Троцкий вышел от него, он сказал Крупской:

— У этого молодого человека первоклассные способности агитатора, и он, так как ничто его не стесняет, наверняка далеко пойдет. Как человек своей расы, он импульсивен, предприимчив, но нетерпелив. Ему нужен такой ментор, как я, который никогда не загорается; мне, в свою очередь, нужен он, потому что иногда только он, как мне кажется, способен до конца думать и действовать согласно моему плану.

Надежда Константиновна тихо ответила:

— У него слишком много апломба, и его стиль слишком крепкий, дерзкий, фельетонный, субъективный, не имеющий убедительной глубины и простоты…

— Молод еще! — рассмеялся Владимир. Скоро всему научится! Я хочу его ввести в нашу с Плехановым группу. Будет седьмым, что хорошо для голосования, и нашим — что необходимо для принятия моих предложений.

Но Плеханов даже слушать не хотел о Троцком, не принял его в группу и не впустил в комитет своей «Зари», а также «Искры».

Троцкий, обидевшись, уехал в Париж.

Направление, приданное Ульяновым «Искре», не нравилось Плеханову. Однако его приезды в Лондон и беседы с Владимиром были тщетны. Тот повторял неизменно:

— Я сторонник революционного, воинствующего марксизма, и таким останусь, даже если все меня покинут!

Однажды он пригласил Плеханова на прогулку.

Отвез его в Хайгет и завел на кладбище.

— Что за фантазии ползать по этой свалке? — спросил Плеханов.

Еще секунду, Георгий Валентинович, и вы не повторите этих слов! — прошептал Ульянов.