Прыжок рыси - Олег Приходько

Из кармана брюк выпала деревянная бусинка. Включив лампу, он поискал ее глазами на полу, пошарил под топчаном, насколько позволяла руке влезть под него прибитая в основании планка. Находка эта едва ли могла иметь какое-то значение, сработал простой инстинкт: поднять то, что упало. Отодвинув топчан, он стал на четвереньки и ладонями ощупал шершавую поверхность неструганого пола.

Крайняя у стены доска была разрезана в двух местах на расстоянии тридцати сантиметров. Евгений уцепился ногтями за плинтус, приподнял его, и доска, оказавшаяся неприбитой к лагам, легко поддалась. Она прикрывала тайник размером с посылочный ящик, оказавшийся пустым, если не считать… красной бусинки на фанерном дне. Подобрав ее, Евгений водрузил половицу-крышку на место. Распил был невидим, и бусинка никак не могла провалиться в миллиметровую щель. Осмотрев еще раз участок пыльного пола под топчаном, он нашел ту, что выпала из кармана, — теперь две бусинки разной величины лежали на его ладони. Задвинув топчан, он положил находку в несессер и отправился на пробежку.

Море было спокойно, день обещал выдаться погожим, хотя весна полностью в свои права еще не вступила, направление ветра менялось, и от погоды можно было ждать чего угодно. Пахло йодом и смолой, под ногами похрустывала галька, хотелось бежать, бежать как можно дальше — туда, где нет признаков цивилизации, где ничто не осложняет бытия и человек из мыслящего, вечно озабоченного существа становится простым и естественным звеном природы, посредником меж землею и небом.

Повернувшись к востоку лицом, он проделал дыхательный комплекс, с минуту постоял «свечой», уселся в «лотос» и постарался избавиться от каких бы то ни было мыслей — только дышать, дышать, дышать, очищая свежим морским воздухом легкие и мозг. Планировать день, тем более сколько-нибудь отдаленное будущее не хотелось; после сегодняшней ночи стало ясно, что, не получив ответов на вопросы как, по какой причине и кем был убит Павел Козлов, он не успокоится, и теперь это будущее зависело от непредсказуемых событий.

Какое-то время ему удалось пребывать в прострации — в сознание ничего, кроме постукивания крови в венах, не проникало, и даже море на расстоянии трех метров застыло мертвой ледяной гладью. Он выскочил на пирс, сотню раз отжался на кулаках, принялся проделывать классические, а потом им же придуманные комплексы упражнений, которые он собирался включить в стиль «рыси», глубоко дыша и часто меняя ритм. И только когда в кончиках пальцев ощутилось покалывание, а икры ног отяжелели, предвосхищая сбой дыхания, остановился, подтянул к подмышкам ладони и замер, наслаждаясь солеными брызгами бившегося о бетон моря.

Возвращался трусцой. Встреченный рассвет обеспечивал заряд энергии до заката, а когда бы удалось пару часов вздремнуть, то и до утра. Сонм эмоций и страстей, которыми веяло со страниц блокнота, больше не довлел над Евгением — в сознании оставалось только рациональное, поддающееся анализу и доступное проверке.

Дневник и папка со статьями стали лишним подтверждением вчерашней догадки, что мотив убийства лежит вовсе не в плоскости убеждений и выступлений Козлова-журналиста. Упоминание о ростовщике, которого знал «диск-жокей», было, пожалуй, самой серьезной зацепкой. В записи говорилось об обещании Полянского свести Павла с ростовщиком. Осуществилось ли его намерение, предстояло выяснить. «Убивают не из-за убеждений, а из-за денег. Или ты рискуешь, или живешь в нищете». Тема денег, точнее — хронического их отсутствия, пронизывала записи насквозь.

Денег и… убийства!

«По трупам, брат, по трупам. Иначе — через твой труп!»

«При чем тут гласность и демократия, если у него в карманах нашли полторы тысячи «баксов» и два «лимона» рублей?!»

«Жажда власти сильнее денег».

Стоимость барреля нефти, наркотиков — и опять:

«Денег! денег! денег!..»

«Деньги нужно занимать у бандитов».

Предстояло для начала вычленить все, что относилось к информации для общего развития и будущего «бестселлера». Вычленить и отбросить, ибо характер, образ мыслей и атмосфера существования Павла были достаточно ясны, но к фактам, увы, не относились.

Евгений вернулся в сарай, снял с гвоздя оцинкованное ведро и побежал к колонке у соседнего дома. Умывшись во дворе, растерся холщовым полотенцем. Екнуло, сжалось сердце при мысли, что вот он такой здоровый, благополучный, что восходит солнце и продолжается его до бесстыдства самоуверенная жизнь, а Павлу, который был и моложе, и умнее, и наверняка честнее его, уже никогда не суждено вкусить простых радостей.

— Доброе утро, Женя, — вышла на порог Алевтина Васильевна. — Вы не простудитесь?

Он догадался, какие чувства, должно быть, испытывает она, глядя на чужого человека, поселившегося в комнате ее сына, и чего стоит ей улыбка спустя десять дней после похорон.

— Доброе утро, — поздоровался приветливо. — Не простужусь. Мне ведь, Алевтина Васильевна, тоже воды некому подать.

Через двадцать минут они сидели на кухне за накрытым застиранной скатеркой столом и завтракали. Жареная картошка с черным влажным хлебом и крепкий, сдобренный мятой цейлонский чай были, наверно, последним из съестного, что оставалось в доме.

Улучив момент, Евгений спросил:

— Алевтина Васильевна, у вас есть красные бусы?

Она удивленно посмотрела на него, опустила глаза, силясь вспомнить, есть ли у нее такие бусы, словно была обладательницей несметного количества бижутерии.

— Красные деревянные бусы? Самодельные, с мелкими деревянными шариками на шее и крупными — на груди? — подсказал он.

— Нет, — пожала она плечами. — А почему вдруг вы…

— Не вдруг. Я нашел пару бусинок в комнате Павла. Одну на полу, другую — в тайнике. — Он посмотрел на нее в упор, желая увидеть ее реакцию на упоминание о тайнике.

Женщина улыбнулась, покачала головой:

— Вы и до тайника добрались?

— Это было не очень сложно, поверьте.

— Я не заглядывала туда никогда. Хотя и знала о его существовании.

— Да? А вот обладательница красных бус заглядывала.

— Нелли? — удивленно вскинула она брови.

— У нее были красные бусы?

— Да. Их подарил ей Павел. Он считал, что красное ей к лицу.

— Когда она приезжала к вам седьмого числа, на ней были эти бусы?

— По-моему… да. Да, были. Хотя… я могу ошибиться.

Евгений сообразил, что седьмого, через два дня после похорон сына, она вполне могла не заметить украшения на шее Грошевской. Во всяком случае, ответ ее может быть не точным.

— Извините.

— Ничего.

— А зачем Павел оборудовал тайник, он не говорил?

— О! — улыбнулась она. — Это было давно. Детские шалости. Полы в сарае были настелены еще в моем детстве, когда-то там был погреб, потом отец его засыпал — перенес в сени. Ничего особенного, поверьте… Но вы меня очень огорчили. Я думала, Нелли приезжала утешить меня.

— Не догадываетесь, что она могла искать в тайнике?

— Нет, конечно. Может быть, бусинка эта попала туда раньше, когда они приезжали вместе с Павлом? Не сама же она обнаружила этот тайник?

— А Нелли не интересовалась, когда Павел приезжал в Сутеево в последний раз?

— Почему вас это интересует?

— Потому что после возвращения из Парижа Павел брал пять дней отпуска и сказал Полянскому, что собирается провести их здесь.

— Я не знала… Нелли… Нелли… нет, извините… Если она и поинтересовалась вскользь, то я не запомнила, поймите мое состояние…

— Конечно, еще раз прошу меня извинить. Что из вещей Павла осталось после его смерти в комнате? Вы что-то забирали?

— Все забрала, что было. А вообще-то ничего, кроме пишущей машинки, костюма, пары белья, рубашек не было. Бумаги, блокнот, что-то еще несущественное он привез перед поездкой сам.

— Почему?

— Не хотел оставлять в общежитии, наверно.

— Что изъял следователь, не знаете?

— Ничего, кроме бумаг и проявленной фотопленки «Кодак». Да, еще письма. Павел хранил их в пластиковой коробке из-под ванильного мороженого.

— От кого письма?

— Понятия не имею. Это его письма.

— Алевтина Васильевна, а видеокамеру, которую он привез из Парижа, вы видели?

— Конечно. Он снимал меня и показал тут же. Я получилась такой безобразной, умоляла его стереть.

— У него что, был магнитофон?

— Был, — заметно омрачилась она. — Маленький телевизор со встроенным магнитофоном. Он продал его Вите Полянскому — не хватало денег. У него мы и смотрели кассету.

— Куда же девалась камера?

— Я ведь говорила, что он занимал деньги перед поездкой. Наверно, продал, чтобы расплатиться с долгами.

— У кого и сколько денег он занимал, не говорил?