Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

Таня помотала головой. – Но неважно, это легко можно себе представить. Странно было бы, если бы вы там не поживились.

– О да, несомненно. Мы поживились, а Москва – как это? – промоталась. Москва потеряла хлеб, уголь, заводы – это невосстановимо так скоро. Москва понесла гигантские, колоссальные потери в живой силе. Я не скажу: в технике – только потому, что этой техники вообще не было. Русские танки – миф. Ваши конструкторы работают не хуже наших, да-да, я не боюсь это признать, я говорил со специалистами, но ваше производство…

Фон Венк пренебрежительно пожал плечами. Таня, подперев щеку кулаком, смотрела на него с сожалением и насмешкой, как ей казалось.

– Ну что наше производство? – спросила она. – Плохое, да? Отстает, да?

– Несомненно, – подтвердил барон. – Отстает не только от германского производства, это было бы не столь удивительно, но вообще от производства тех стран Европы, которые сегодня работают на нашу армию…

– Подумаешь, – сказала Таня и допила свою рюмку. – На вас работает Европа, на нас работает Америка, посмотрим еще, чья возьмет…

Фон Венк поднял палец:

– О! Вы сказали весьма важную вещь. Америка! Вы говорите, она на вас работает; хорошо, пусть будет так. Но ведь вы на нее воюете! Да-да, вы воюете на Америку. Вы знаете, где сейчас идет великое торжествование? Не в Берлине, и не в Москве, и даже не в Лондоне, но в Нью-Йорке. Именно там!

– Ой, только не начинайте мне говорить о евреях и о масонах, – сказала Таня, сморщив нос.

– Но это есть основа всего; не разобравшись в роли мирового жидомасонского капитала, мы ничего не поймем в истории.

– Господи, каждый понимает историю по-своему, – сказала она примирительно. – К чему спорить?

– Правильно, я с вами согласен. Будем сегодня немножко танцевать?

– Да нет, не стоит, посидим просто.

– Как вам угодно, – кивнул фон Венк. – Будем сидеть, разговаривать на умные темы и немножко пить. Я знаете что думал недавно, Татьяна Викторовна?..

– Да? – рассеянно спросила Таня, наблюдая за посетителями.

– Я думал, не сделали ли мы некую колоссальную ошибку, начав эту войну против красной России. В сущности, нас не столь многое разделяет, сколь сближивает. Не так ли? Мы являем собою пример двух видов социализма – национального и интернационального, и все дело только лишь в этой маленькой приставке «интер». Вы правильно меня понимаете?

Таня еще ничего не понимала, но слушала очень внимательно.

– Вы помните сороковой год? – продолжал фон Венк. – Помните, как перед нашими танками упала на колени «прекрасная Франция»? Вы никогда не задумались над тем, почему фюрер сумел за пять лет – я подчеркиваю: за одну пятилетку! – сделать из нищей Германии самую могучую державу мира?

– На это ответит любой ребенок. – Таня пожала плечами. – Потому что вы только о войне и думали, только к войне и готовились…

– О нет, милая моя Татьяна Викторовна! Вы имеете весьма благодушное представление о современном капитализме, что даже несколько странно, учитывая ваше коммунистическое воспитание, если считаете, что ни Англия, ни Франция не готовились к войне все эти годы. Они готовились так же. Вопрос – почему подготовленной оказалась одна Германия? Потому что германский народ имеет свой идеал. Также и ваш народ имеет его, но Россия есть материал зыбкий и неорганизованный, и здесь неизбежны всякого рода, как это сказать, неувязки. Если бы мы объединились, их бы не было. Нам нужно было это сделать. Может быть, это и есть наша колоссальная, роковая ошибка. Против нас стоит мир, лишенный идеала, кроме наживы. Мир, который не понимает, что есть воля целого народа, управленная одним вождем и нацеленная на достижение некоего идеала. Вы понимаете мою мысль?

– Не понимаю и не особенно хочу понимать, – сказала Таня. – Вы не обижайтесь, пожалуйста, но я терпеть не могу говорить на такие темы…

От нее ускользал смысл туманных рассуждений Венка, может быть, потому, что голова после выпитого была уже не очень ясной. Но что-то в его словах ей не понравилось. Дело было не в том, что с нею сейчас разговаривал враг, убежденный нацист; к этому она привыкла, и их обычная фразеология уже не возмущала ее. Но рассуждения зондерфюрера были именно необычными, она никогда еще не слышала от немцев ничего подобного, и, хотя он ничего особенно зловредного, казалось бы, не сказал, было в его рассуждениях о двух системах что-то если не пугающее, то настораживающее.

– О, пожалуйста, – сказал фон Венк. – Я знаю, девушки не очень любят такие темы, но вы мне казались немножко исключением. Татьяна Викторовна, а ведь вам плохо пришлось бы, если бы красные вернулись в этот город…

С полминуты, а то и больше Таня смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как улетучивается и рассеивается хмельной туман.

– Почему вы это говорите? – пробормотала она – Разве дела на фронте идут так…

Она чуть не сказала «хорошо», но вовремя запнулась. Барон, допивая рюмку, отрицательно помотал в воздухе сигаретой, зажатой между средним и указательным пальцами.

– Нет-нет, – сказал он, – так плохо дела не идут, я ставлю этот вопрос просто… гипотетически. Германский солдат обычно твердо стоит там, куда пришел. Но если предположить, а? Вам плохо пришлось бы. Еще бы! Сотрудничество с врагом, – за это не гладят по головушке. Знаете, какие ужасы имели место прошлой зимой в тех городах под Москвой, что были захвачены красными? О-о, мне рассказывали. Мне говорили про семью одного врача, который возглавил городскую управу в… Волоколамске, если не ошибаюсь. Может быть, это имело место в другом городе, я не уверен. Их буквально растерзали – всех, всю семью. В первый же час, как только по улице проехался первый танк с красной звездой. Таких трагедий было много; к сожалению, не всюду удалось своевременно провести эвакуацию цивильного населения…

– Валентин Карлович, – сказала Таня, – у вас нет других тем для разговора?..

– Хорошо, хорошо, простите. Может быть, немного танцев?

– Спасибо, не хочется. Я хотела спросить – вы читали Достоевского?

– О да, и с большим наслаждением, – закивал фон Венк.

– Вы не помните, откуда это выражение: «…если уж лететь, так вверх пятами»?

– Ну как же, это… дай бог памяти… это из «Карамазовых», да, это говорит Иван в