Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

меня, бедного бретонского юношу, своей высочайшей ненавистью… Простая задачка, сир: господин де Бретей ненавидит первосвященника Франции, а поскольку я ему тоже не нравлюсь, он охотно слушает подсказки… Его Высочества графа Прованского.

Уже не гнев, а удивление засветилось в голубых глазах короля. Он спросил внезапно севшим голосом:

— Мой брат ненавидит вас? Почему?

Жиль колебался только мгновенье. В конце концов, ему нечего было терять. Смело устремил он взгляд, чистый как горное озеро, в голубые глаза своего суверена и спокойно произнес:

— Потому что я душой и телом предан моему королю, а мосье никогда не любил и никогда не полюбит верных слуг брата, чьим троном он мечтает завладеть.

Грозная тишина повисла в комнате. Король отодвинул свое кресло в тень, и теперь были видны только его руки, лежавшие на подлокотниках кресла. Ладони, сжатые в кулаки, побелевшие суставы выдавали всю силу чувств, переполнявших Людовика… Но кем был разгневан он? Жиль сознательно бросил такое серьезное обвинение, близкое, по существу, к оскорблению Величества, и теперь мог быть посажен до конца дней своих в Бастилию. Что теперь произойдет? Взрыв гнева и возвращение в тюрьму или?.. Без страха Жиль поставил на карту свою жизнь.

Взрыва не произошло. Слабым голосом, который, казалось, шел из глубины ночи, король произнес:

— Верите ли, я не замечаю его. Три раза, еще до рождения принцев, составивших мое счастье и надежду Франции, мосье пытался меня убить. В первый раз почти сразу после коронации: здесь в коридоре вдруг погасли все свечи. Я тотчас узнал брата по запаху ириса — он тогда любил эти духи, впрочем, после этого случая сразу же их разлюбил. Второй раз на охоте: только резвость коня спасла меня от рокового выстрела. Охота на короля. Об этом рассказал мне крестьянин, он не захотел помогать убийцам. Я щедро заплатил ему, чтобы молчал. В третий раз мне подали подряд две кареты, развалившиеся одна за другой на первом же повороте. Как не вспомнить Нерона!

Вот видите, шевалье, вы ничего нового не сказали мне о моем брате. Он верит, что когда-нибудь станет королем, это предсказал его любимый астролог граф де Моден…

Имя де Модена, напомнившее ему о собственных горестях, вывело Турнемина из оцепенения, в которое погрузили его ужасные слова короля.

— Король все знает, — прошептал он пораженный. — И мосье все равно на свободе, мосье не выслан из страны?

— Я не мстителен, сударь. Это запрещено Богом и не достойно короля. В нашем роду и прежде бывало, что короли страдали от заговоров своих братьев. Людовик Тринадцатый, мой предок, много претерпел от своего брата Гастона Орлеанского, однако Гастон Орлеанский никогда не был наказан. И потом…. так легче за ним наблюдать.

Сосланный в провинцию или заключенный в Бастилию, он вызовет к себе жалость, разбудит преданность, и в конце концов мне же от этого будет хуже. Да и рождение трех детей нанесло сильный удар по его амбициям и предсказаниям графа де Модена. Мой брат — человек разумный и теперь довольствуется тем, что числит себя в оппозиции…

— Оппозиция! — вскричал Жиль. Это слово настолько не подходило к старательно и неторопливо построенной интриге, что он осмелился прервать короля. — Сир, сир! Ваше Величество ошибается! Мосье не отступился, он только изменил свою тактику.

— Вы что-то знаете?

— То немногое, что я знаю, может помочь сохранить спокойствие в государстве и в душе короля. Известно ли Вашему Величеству, что за спиной этой ничтожной де Ла Мотт прячется граф Прованский?

— Что?!

— Именно так! Мосье хорошо спрятался! Никто не видел их вместе, а теперь он и подавно порвал все связи с этой женщиной. Но это все-таки мосье!

— Постойте! Он ее даже не знал!

— Он знал ее. Клянусь честью, сир, я видел их вместе, я слышал, как они разговаривали в роще Трианона в тот вечер, когда королева принимала Его Величество Густава Третьего.

— Мосье не был приглашен… хотя швед был его другом или, вернее, по этой причине.

— И все-таки он там был. Я не очень хорошо слышал, о чем они говорили, — солгал Жиль, « у которого не было никакого желания рассказывать королю о письме Ферсена, украденном у королевы графиней де Ла Мотт, — но того, что достигло моего слуха, уже вполне достаточно. Порочная жадная женщина заинтересовала графа.

С тех пор как он перестал губить короля, он начал губить репутацию королевы.

— Но ведь не для него де Ла Мотт украла колье?

— Нет, она единственный автор этого воровства, но это не помешало мосье обвинить в краже кардинала. Он конечно же, сир, не вор. Он одурачен, обманут, мистифицирован и теперь дорого расплачивается за легковерность и доверчивость.

Людовик XVI встал и, заложив руки за спину, стал медленно прохаживаться по кабинету. Лицо его еще больше помрачнело. Жиль понял, что виной тому имя кардинала де Рогана.

— По-вашему, кардинал не виноват?

— В воровстве? Конечно, нет. Минутное безумие, необдуманность, может, недомыслие, но…

— А в оскорблении Величества?

— В оскорблении Величества, сир?! Я не вижу…

Турнемин был выше своего короля, и Людовику пришлось высоко поднять голову, чтобы заглянуть в честные глаза гвардейца. Гвардеец же в глазах короля увидел только глубокую печаль.

— Если человек осмеливается претендовать на любовь королевы — это оскорбление королевского Величества и ее супруга — короля. Можете вы мне поклясться, что кардинал и в этом не виноват? — Яростью зажглось лицо короля, его обычно тусклые глаза сверкали. — Я не знаю, какие вольности позволительны по отношению к честной женщине?

Сердце шевалье почти не билось. Это был опасный вопрос, и не столько для него (он слишком часто рисковал своей жизнью), сколько для короля, терзавшегося, как самый последний из его подданных, предполагаемой неверностью жены. Калиостро открыл Турнемину, что кардинал поверил письмам, якобы написанным самой королевой, а на самом деле авторами их были госпожа де Ла Мотт и ее любовник Рето де Виллетт.

Обманутый комедией, разыгранной в Роще Венеры, он если и не стал любовником королевы, то был к этому очень близок. Да, король прав — это оскорбление Величества, но кардинал действительно не был виноват в таком преступлении.

Преступником и врагом короля был не Роган, а Ферсен, красивый швед, его безумно любила Мария-Антуанетта. Нет, Жиль не мог рассказать королю всю правду, он не хотел навсегда лишить его покоя.

Король больше не гневался. Не правильно истолковав молчание собеседника как подтверждение худших своих опасений, Людовик застыл у стола, печально глядя на острое пламя свечи.

— Вот видите…

— Нет, сир, я не верю, что кардинал виновен