Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

Если бы такие вот доброхоты, как ты или Валя Осипов, да и вся «ростовская рота», не бросились, не поспешили бы защищать то, что в защите не нуждается, — никакого, не только мирового, но и местного масштаба скандала евреям устроить не удалось бы. Я преклоняюсь перед твоей искренней, юношеской, бескорыстной восторженностью, но я знаю многих защитников и шолоховедов, которые на этом имели капитал и имеют его по сию пору, и не только духовный, но и денежный. Им в отличие от тебя есть чем печку топить, есть что кушать, носить и в героях ходить. Многим из них тут же смерть придёт, как только евреи устанут и переключатся с Шолохова обличать другую величину, например, Льва Толстого! — ведь чем огромней величина, тем они вроде бы храбрее выглядят при нападении на неё.

Но, Олег, есть ещё Шолохов, написавший подлую книгу «Поднятая целина» и оперетку на военную тему «Они сражались за родину». — тут-то уж, надеюсь, никто не менял ему названия? А оно ведь из области «Детгиза». А поведение его в старости, которое тебя так восхищает, с этими «бессмертными» словами: «Говорят, что мы пишем по указке партии, но наши сердца принадлежат партии, а мы пишем сердцем». Ты, помнящий каждое слово, каждый штришок, вдруг забыл эти слова, которые цитировались на каждом углу и которыми в кровь, до костей, как казацкой нагайкой, секли нашу с колен поднимающуюся литературу.

Говорят, что муж Маргарет Митчелл сжёг у неё всё, что она написала после «Унесённых ветром». Жаль, что около Шолохова не нашлось никого, кто бы сделал то же самое — и был бы лик великого русского писателя ясен, и к Богу он, глядишь, был бы допущен. А так что ж — роились около него подхалимы и фанатики, иногда он их разгонял, бил. Но от себя-то не убежишь, не скроешься... Нам кланяться ему и благодарить его приходится за то, что он наглядно учил, как не надо себя вести в жизни и литературе, да ведь и на душу наслаивая тяжкий груз и горечь в сознании — уж если гений наш, российский, подвержен был такой порче, что спрашивать с народа, с простого, «Тихого Дона» не написавшего. Пусть себе дальше бегает под кровавыми знамёнами, торопясь со своей партией к счастливому прошлому — ведь сам (!) говорил про партию родную эвон как! Эвон чё!

У нас сегодня первый день весны! Лучезарный! Светлый! Капель началась, синички тенькают. Господи! Ещё одну весну подарил ты мне, всем нам! Спасибо! Спасибо! Нынче и зима у нас была путная, с морозцем, с солнцем. Авось и весна, и лето тоже будут хорошие.

Посылаю открытки, если надо — пошлю ещё. У меня их много. Есть возможность повидаться нам, пока ещё призрачная, но есть. Петербургская библиотека совместно с овсянской и краевой публичной библиотекой затеяли в июне пронести у нас конференцию «Литература и библиотечное дело». Мне разрешено пригласить кого захочу. Захоти и ты — приглашу, всё оплачивается. Повидаешься с народом хорошим, увидишь и Андрея моего — он может приехать с семьёй.

А с костромским профессором Лебедевым я когда-то перебросился несколькими письмами, не помню повод. По-моему, я писал предисловие к книге Максимова «Крылатые слова», и мне понадобились какие-то сведения об этом замечательном русском человеке и писателе, но не это меня поразило, не сведения, а почерк профессора. Я такого красивого почерка (вот бы на деньгах-то кому писать!) почти и не встречал, а если и достигал он меня, в совершенстве владеющего каракулями, то, как правило, от людей истинно русской культуры, в совершенстве владеющих словом, учившихся не «где-нибудь и как-нибудь», а у родителей своих, у истинной российской словесности. Но у большинства писателей, даром от Бога награждённых, культура нахватанная, лоскутная, сумбурная и почерк таков же. Есть у меня несколько писем от Нагибина — так там просто закорючки и палочки да скобки. Более других меня умиляет почерк моего неизменного друга, почти брата литературного — Жени Носова — застенчивый, ровненький, угловатенький, из школьной тетрадки в жизнь перешедший без изменения и порчи, только что мельче.

Почти таким же. но только чуть конторой «исправленным» почерком писал ко мне покойный мой друг Александр Николаевич Макаров, а был он сверхобразован, имел феноменальную память, но застенчив и зажат в себе с сиротского детства, что и сказалось на почерке.

Почерк — это характер! У меня характер — хуже некуда, вот и отдам Марье Семёновне письмо на машинку — иначе тебе его не прочесть.

Обнимаю, Виктор Петрович

4 марта 1996 г.

Красноярск

Дорогие костромские писатели!

Привет нам из Сибири и поздравление с наступающей весной! Пишу вам по поводу Хомякова Олега Михайловича, который давно уж зимогорит в одиночестве на родине, в Шарье. Одиночество его плодотворно, но и угнетающе, поскольку всю сознательную жизнь он проработал в шумном и людном бардаке под названием «Советское кино». Одиночество его угнетает, ему хочется с кем-то словом перемолвиться, пообщаться «культурно», и он требует от меня, старого его приятеля, рекомендацию в Союз писателей, а я ни в каком Союзе нынче не состою, разве что в красноярском — чтобы помогать землякам-писателям. Хожу по этажам и кабинетам, клянчу деньги на уплату за аренду помещения, за электричество и санузел, на альманах «Енисей» да на журнал «День и ночь», который, однако, всё же не устоит. К кому не стыдно — я уж сходил, чаю попил и людей порядочных утомил, а к непорядочным идти мне неохота.

Я это к тому, что рекомендовать Олега не могу ни в какой, даже самый прогрессивный Союз, так письмом этим прошу вас: приберите человека, одаренного, любвеобильного и доброго, приобщите его к своему коллективу, чтобы он хоть раз в году вылезал из своей берлоги.

У Олега есть книги прозы, пишет он и стихи. Но в последние годы преуспел в публицистике, очень интересной и по жанру своеобразной. Он пишет о кино, о людях, ему в процессе работы повстречавшихся, иные из них стали его друзьями.

Почитайте и увидите, что в коллектив ваш рвётся прекрасный собеседник и одарённый человек и в смысле сочинительства, и в смысле общения, — это сейчас особенно необходимо русским людям, живущим разобщённо и потому неинтересно.

Всем вам желаю творческих и всяческих успехов, а главное — здоровья. Виктор Астафьев

4 марта 1996 г.

Красноярск

Дорогие мои зауральцы!

Рад, очень рад, что вы, как и вся российская провинция, в том числе и творческая, не сдаётесь, не ждёте «милостей от природы», милостыни из Москвы и от властей наших, о культуре российской и творческом облике её вспоминающих во дни юбилеев, по большим праздникам и тогда, когда им, властям, требуется поддержка «народа» и культуры, чтобы и самим выглядеть покультурней и подуховней. Вожди, прежние и нынешние, и в церковь ходят, и свечки жгут затем же, чтобы все заметили, что они с народом и с Богом заодно.