Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

Вот пока и всё, обнимаем и целуем — я и Марья Семёновна.

Преданно — Виктор Петрович

17 февраля 1996 г.

Красноярск

(Е.И.Носову)

Дорогой Женя!

Памятуя, что у тебя в марте день рождения, но из-за старческого склероза, забыв число и зная, как ты любишь всё изящное и красивое, посылаю тебе эту папочку с запасом бумаги и, может, мысль какую в неё запишешь, может, нарисуешь чего, а может, потянет письмо мне написать, и мы его с Марьей читать будем и радоваться ему, как редкому подарку от родного человека. В клапанок папки я тебе вложил пташку, чем-то — уж не пузцом ли — похожую на тебя и сурьёзную такую. А чтоб повеселить тебя маленько, — картинку сексуальную, из золотой старины, когда ещё, рисуя женщину иль по современному литературному языку — пиша, не обезображивали её, а обожествляли, в то же время оставляя её такой, чтоб любой мужик обернулся, даже если он музыкант иль рядовой советский колхозник, и, чтоб чирка евоная сразу начинала «бросать вода», как говорил мне мой товарищ по охоте татарин Генка Хабибуллин, по-ихнему Хайрулла, уже давно покойный, оттого что в четырнадцать лет начал зарабатывать хлеб тяжёлой работой, поддерживая мощь и славу родного государства.

Живём мы, как и все уже старики, похварывая и тревожась о будущем детей наших и совсем почти разрушенного Отечества нашего. Державшееся на ржавых гвоздях и гнилых верёвках лжи и демагогии государство рухнуло, началась расхватуха, мародёрство, и первыми грабителями были и остались партийные деятели, которым удалось убедить наш убогий народ, что обокрал его американец клятый, а коммунисты — святые люди, лишь то и делали в своих партийных квартирах в двести метров на двоих, что печалились о народе.

Мы с внучкой в январе слетали в Таиланд на мою прошлогоднюю премию. Первый раз (у нас прямой рейс Аэрофлота, тем и соблазнился) ездил я туристом и с так называемыми новыми русскими — это уж сынки и внуки нашей воровской комшайки, и они ещё гаже и тупее своих отцов и дедов. Сидел я в основном в гостинице, ибо климат на Сиамском заливе липко-влажный зимою. Полька накупалась и отдохнула хорошо. Тем временем у нас подступила настоящая сибирская зима с морозами, которые держатся и по сию пору.

Делал я тут два старых рассказа, а они взяли и соединились в повестушку. Опять о любви, опять о несчастной военной доле. От этого мне, видать, уж никуда не уйти и не отболеть.

Похоронил тут в Дивногорске мачеху. Мало что нас связывало в моей взрослой жизни, иногда заезжал к ней, продуктишки завозил, разговаривал о том, о сём, а хоронить пришлось мне — неповоротливы, несообразительны сделались наши деревенские люди, главное для них — поминки. Земля промёрзла, Сибирь, паря, — с нею не шутят! Чего-то жалко, чего-то накатывает, с каждыми похоронами подступает ближе мысль о скором конце, и строка из восточного поэта — «Лёгкой жизни я просил у Бога, надо б лёгкой смерти попросить» — приобретает всё более глубокую и покаянную значимость. А хоронить приходится часто, родня моя густая падает и падает. Недавно умер двоюродный брат Иван, самолучший из родовы певец, а умер в психушке. Я не хоронил его, болел как раз, и чувство вины угнетает, а похороны ещё собирают близких людей, и горе на время объединяет. Даже свадьбы перестали собирать людей в кучу, только похороны. А посмотришь на овсянское кладбище — на нём всё виднее, чем на необозримом городском, — одни старики своей смертью умерли, все остальные, что окружают могилу нашей дочери, извели себя, сгубили. И я вздохну иной раз: «Ах, Ирина, Ирина! При жизни ты всё собирала вокруг себя каких-то падших и обездоленных, пыталась всех пожалеть, накормить, и теперь вот, мёртвая, сгруппировала вокруг себя этакую публику...» Спившиеся, опустившиеся, загнали себя под никем не оплаканные, пьяно насыпанные бугорки.

Что-то на беды меня повело. Буду закругляться, авось в другой раз будет в голове яснее, и мысль пойдёт бодрее, и слово ляжет в радостную, но не в горькую сторону, Хватит её, горести-то, всюду и всем.

Да, тебе послали приглашение на библиотечную конференцию, которая будет проходить на базе овсянской библиотеки. Приедешь — не приедешь — дело твоё, но если б поднялся да собрался (все будет оплачено), повидались бы. Может, в последний раз... Обнимаю, целую, твой Виктор

3 марта

Красноярск

(И.Н.Гергелю)

Дорогой Ваня!

Я безмерно рад был твоему письму и альманаху. Пока я его только полистал, а читать буду уж позднее.

Случилось так, что осенью нас настигли хвори и беды: я в Овсянке помолодечествовал — забыв про свои года и застарелые хвори, в результате чуть не умер от тяжёлого воспаления лёгких. Умудрился после бани (!) и не моясь жарко, и не парясь совсем (бани тёпленькой, слабой, как дядя мой говаривал: «Идите, Вихтора зовите в баню, в ей уж покойников мыть можно»). С тех пор, как напарили и накупали меня в Днепре, я нет-нет да и подзабудусь — и сразу обострение, сразу каменья под лопатками и лёгкие мои пищат, как слепые щенята...

Из деревни уезжал я на «дикой» «Скорой помощи» — всё осталось на столе и в избе «на ходу». Марья Семёновна поехала в Овсянку за бумагами и документами, поломала рабочую левую руку, попав в автоаварию. С нею была и внучка, но, благодарение Богу, с нею всё обошлось и она всю осень «вела дом». А я поглядывал из окна больницы на осенний лес, и сердце моё разрывалось от досады — я ведь каждую осень уезжал иль уплывал в тайгу и дней за 15-20 подзаряжался там на всю зиму воздухом и бодростью от природы нашей, всё ещё прекрасной и великой, хотя всё мы делаем, чтоб изуродовать её, обезобразить и погубить.

У нас снова сметают с лица земли тайгу пожары и шелкопряд, что похуже пожаров, и «борются» с этим бедствием так, как только у нас и умеют бороться «за природу» — говорят, постановляю!, а как до работы дело доходит — «карасину нету», финансы не отпущены, и лётчики с пожарными напились да передрались.

После больницы, начитавшись в ней газет и насмотревшись телека, впал я в несвойственную мне тяжёлую депрессию — не только работать, а на свет белый не глядел бы. Но не работать — значит совсем духом упасть и раскиснуть. Достал я два своих старых рассказа и начал из них лепить какое-то художественное произведение, а из старого делать новое — это всё равно, что «из болота тащить бегемота». Много времени и сил потратил на то, чтобы слепить небольшую, на четыре листа повесть.

Сейчас она на машинке у Марьи Семёновны, которая не даёт пощады себе и своей ломаной руке, шлёпает и шлёпает и, когда дошлёпает рукопись, я пройдусь по ней последний раз и отошлю в «Новый мир», где ждут третью книгу романа. Но пока на неё у меня нет сил, а сил надо много и приходится собирать их по крохам, при нынешних моих летах и при той жизни, которая так способствует вдохновению и творчеству, что порой хочется уснуть и не проснуться.