Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

Жаль, но судьба, казалось, решила отдалить эту встречу. Когда они в сумерках прибыли, пани в вотчине не было по словам хлопов, уехала к соседке. Те почти безропотно позволили себя связать и запереть в постройках на заднем дворе, перепугавшись угроз и острых сабель панов, что нежданно свалились как снег на голову. Только полная холопка, что подбрасывала дрова в печь, заверещала, стала бросать в пахоликов толстые поленья, попав одному из них в голову. Но ее быстро скрутили, связали, как и остальных, уложили в комнатку, судя по обстановке, холопскую, где уже спал крепким сном белокурый мальчик, так и не пробудившийся от этого шума.

— Положите ее подле сына, — распорядился Владислав, узнав о том, кого так отчаянно пыталась защитить холопка. — Только рот завяжите, чтоб ни слова ни могла сказать.

А потом шагнул сюда, в эту спаленку, явно женскую, стал терпеливо ждать ее приезда, ведь один из холопов божился, что пани непременно вернется нынче же, не останется у соседей. Он не мог найти себе места в этой небольшой комнате, ходил из угла в угол, поглядывая в слюдяное оконце, задерживаясь у какой-нибудь вещи — то у скрыни с лежащими на ней мелочами, то у образов, лики с которых наблюдали с сочувствием за его волнением, тревогой, страхом и болью.

Если это будет не она, это разобьет его надежды, думал Владислав. Если это будет она… это разобьет его сердце…

Наконец, когда уже совсем стемнело в комнате, послышался стук копыт по утоптанному снегу, и на двор въехали двое. Он тут же метнулся к оконцу, чтобы получше разглядеть ту, о которой столько думал за последние несколько дней, но, увы, черты лица были неразличимы через слюдяные вставки. Только силуэты. Он сжал пальцы в кулак так сильно, что побелели костяшки. Двое стояли так близко друг к другу, склонилась мужская голова к женской.

«..Когда Ежи уезжает со двора, к панне другой шляхтич приезжает, люди говорят. Он ее тень…Говорят, он за панну глотку любому перегрызет…»

Он убьет его. Красная пелена застила глаза. Пусть зайдет в дом вслед за ней, пусть ступит в эту спальню, где он явно частый гость. Ведь именно его рубаху отыскал в постели Владислав. Он трогал подушку, что должна была хранить аромат ее волос, и нашел этот сверток, едва не задохнувшись от ярости при виде находки. Рубаха была явно мужская и не по размеру Ежи. Знать, другой вхож сюда. Другой ласкает тело, которое когда-то ласкал Владислав, другой целует эти губы.

Да, он тоже жил не монахом все эти годы. Но только она изменяла при этом тому прошлому, что соединяло их некогда. Ведь она знала, что он жив, она не теряла его…

Владислав прислушивался, как стукнула дверь в сенях, к женскому голосу, что-то спросившему у своего спутника, которого уже верно приняли в свои руки его пахолики. Иди, иди сюда, шептали беззвучно его губы. Но она двинулась по гриднице в другую сторону, в комнатку холопки, и он напрягся в ожидании крика. Нет, крика не последовало. Она немного побыла у холопки, словно проверяя сон той, а потом двинулась к спальне. Все ближе и ближе… Он даже дышать перестал, ожидая, когда она появится на пороге.

Это была Ксения. Последние сомнения ушли, оставив только обжигающую ярость и горечь во рту. От напряжения в пальцах, сжатых в кулак, свело руку, и это немного отрезвило его, вернуло на грешную землю.

Она же не замечала его, что-то рассматривала при скудном свете свечи, повернувшись к нему спиной, и он медленно и бесшумно двинулся к ней, с трудом обуздывая свой порыв накинуться на нее, схватить и развернуть к себе лицом, чтобы взглянуть в эти лживые глаза, чтобы насладиться сполна ее страхом.

У Владислава едва не остановилось сердце, когда она заправила за ухо прядь волос, таким знакомым до боли жестом. Аромат цветов, настоями из которых Ксения обычно ополаскивала волосы, закружил голову. Руки затряслись от желания коснуться ее. Он уже почти вплотную подошел к ней, а она все еще была в неведении, что он тут, так близко к ней. До тех пор, пока не взяла в руки зерцало. Пока не заметила его в глубине отражения и не обернулась испуганно.

Deus! Он уже забыл, как прекрасно ее лицо. Совсем забыл. И эти глаза, эти дивные голубые глаза, словно в омут затягивающие его в свою глубину. Так красива и так лжива. Species decipit {8}, гласит известная истина. Теперь он знает, что это действительно так.

— Здрава будь, — произнес Владислав, чтобы по глазам прочитать, понимает ли она другой говор, все еще сомневаясь в реальности того, что видел. Увидел, как перехватило у нее дыхание, и добавил жестко. — Моя драга!

Ее глаза странно блестели в свете свечи, а губы приоткрылись, словно она хотела что-то произнести. Сердца обоих колотились бешено, разгоняя кровь по жилам. Она тихо ахнула и робко коснулась кончиками пальцев его щек, чернеющих от едва наметившейся щетины. Как только ощутила теплую кожу, убедилась, что это вовсе не морок, не сон, в котором Владислав также приходил к ней нежданно в эту спаленку, стала смелее — пальцы коснулись скул, легко провели вниз до подбородка, потом снова вернулись вверх, взяли в плен его лицо.

Владислав без труда ощущал ту легкую дрожь, что сейчас била Ксению от волнения, и оно, казалось, передалось ему через кончики ее пальцев, нежно гладящих его кожу. А когда она тихо произнесла шепотом: «Владек», как умела только она — нараспев, мелодично, он с трудом сдержался, чтобы не упасть на колени перед ней, обхватить ее руками, ощутить, что она из плоти и крови, а не из легкой дымки сна. Но другого порыва сердца сдержать не сумел — повернул голову и коснулся губами нежной кожи ее ладони, едва теплой, только-только отогревающейся от мороза, что стоял в эти дни за окном.

Она легко улыбнулась, чувствуя, как поднимается откуда-то изнутри волна ослепляющего счастья, захватывая ее с головой. Он здесь! Он приехал за ней! Он здесь! Знать, Ежи все же набрался душевных сил и открыл ему правду.

Ксения хотела спросить так ли это, но едва она произнесла имя пана Смирца, как то очарование, то тепло, что было в этой спаленке в миг их встречи, исчезло. Лицо Владислава стало холодным, а глаза колючими. Снова перед ней был тот самый Владислав, которого она так боялась ранее, тот самый, что она видела недавно в Бравицком лесу. Он поднял руки и резко отстранил ее ладони от своего лица, а после отошел в сторону, присел на край постели, в тень, куда с трудом доходило свет от тонкого пламени свечи. И холодом повеяло на Ксению в тот же миг, словно ее выставили из теплой гридницы на жгучий мороз в одной рубахе. А в душе стал разгораться огонек страха перед мужчиной, что сейчас пристально смотрел на нее.

— Что с Ежи? Где он? — резко спросила Ксения, пытаясь подавить этот страх и за себя, и за Ежи, судьба которого ей неизвестна ныне. Раз не Ежи поведал Владиславу о ее нахождении, то… Она обхватила себя руками, успокаивая себя.

— Ежи в каморе, — глухо и резко ответил Владислав. Будто ударил своим голосом. — Там, где и место вору, разве не так, моя драга? Я что-то запамятовал, какое наказание в Московии для вора, не скажешь?

— Секут кнутами, если татьба впервые совершена, — прошептала Ксения. Ноги стали безвольными, и она прислонилась спиной к стене подле скрыни.

В ее волосах тускло блеснуло что-то при этом движении, и пальцы Владислава помимо воли снова сложились в кулак. Он заметил этот гребень в основании одной из кос, что спускались на ее плечи, еще когда она что-то рассматривала при свете свечи. В голове тогда отчетливо прозвучал резкий, слегка визгливый от досады голос Ефрожины: «…Разве краса и юность станет целовать старика? Хотя пан верно приобрел их — за такие камни и старика ласкать не зазорно!», а перед глазами стоял гарнитур, что Ежи приобрел в тот день у ювелира, гребень из которого, сейчас сверкал в золотистых прядях Ксении. Нет, не может быть того! А потом вспомнилась мужская рубаха под ее подушкой, в ее постели…

— Я думал, отрубают руку, — проговорил, усмехаясь, Владислав. — Жаль, не ведал того ранее. Наказал бы тогда кнутом по московскому обычаю.